Historylost.ru - Загадки истории Historylost.ru - Загадки истории
Главная Контакты В избранное
Чтение RSS » » » Легенда о кончине Александра I, или Тайна сибирского старца Фёдора Кузьмича
  • Новости партнеров

    «    Январь 2018    »
    ПнВтСрЧтПтСбВс
    1234567
    891011121314
    15161718192021
    22232425262728
    293031 
    Октябрь 2015 (18)
    Сентябрь 2015 (11)
    Август 2015 (14)
    Июль 2015 (11)
    Июнь 2015 (8)
    Май 2015 (3)

    Опрос пользователей

    Примерный возраст нашей аудитории. Сколько вам лет?


    Популярное

  • Легенда о кончине Александра I, или Тайна сибирского старца Фёдора Кузьмича

     Опубликовано: 23 ноября 2011
    Источник информации: Загадки истории России / Николай Непомнящий. — М.: Вече, 2012.
    Легенда о кончине Александра I, или Тайна сибирского старца Фёдора Кузьмича1
    Российский император Александр I умер 19 ноября 1825 года в городе Таганроге. Такова официальная дата смерти государя, которую вот уже почти 180 лет, нисколько не сомневаясь в ее истинности, приводят авторы статей, заметок и информаций во всех справочниках и энциклопедиях — отечественных и зарубежных.

    Но известно, что дата эта не только неоднократно подвергалась сомнению, но и решительно отвергалась. В народе сложилась легенда, которая «продлила» жизнь императора Александра Павловича до января 1864 года и связала его имя с именем сибирского старца Федора Кузьмича. Суть этой легенды, согретой какой-то особенной теплотой, бережно передаваемой из поколения в поколение, состоит в том, что император не умер в Таганроге, похоронен был труп другого человека, а сам Александр Павлович скрылся, долго скитался по России, а потом почти тридцать лет прожил в Сибири, назвав себя Федором Кузьмичом.

    На протяжении многих лет в многочисленных журнальных статьях, в брошюрах и книгах историки, подтверждая официальную дату смерти Александра I, решительно отвергали «досужие вымыслы» о тождестве императора и сибирского старца, доказывали нелепость и абсурдность ходивших по России слухов. Надо сказать, в распоряжении оппонентов народной легенды был богатейший арсенал записок, дневников, воспоминаний, писем и других документов, достоверность которых, по их мнению, не могла быть подвергнута сомнению.

    И все же находились исследователи (увы, их было мало, очень мало!), которые допускали реальность событий, составляющих суть легенды. Заметим, кстати, что они использовали тот же богатейший арсенал сохранившихся документов!

    Почему возникла и оказалась столь живучей народная легенда о сибирском старце? где ее истоки? что ее породило? Ну а если и в самом деле рассказ о Федоре Кузьмиче — не более чем историческая легенда, та из многих, которые превращали царевича Дмитрия в Гришку Отрепьева, Петра III — в Емельяна Пугачева, а дочь императрицы Елизаветы Петровны — в «княжну» Тараканову?

    Вопросы, вопросы, вопросы... Мы постараемся дать ответы на них. Но для начала нам необходимо будет, по примеру других исследователей, совершить небольшое путешествие в прошлое и прежде всего главным образом обратить внимание на последние годы царствования Александра Павловича.

    2
    На Тропауском дипломатическом конгрессе, проходившем в октябре—декабре 1820 года, австрийский канцлер Меттерних, встретившись с российским императором, удивился, как тот изменился после 1813 года.

    — Вы не понимаете, почему я теперь не тот, каким был прежде? — с едва заметной усмешкой ответил Александр. — Прошло семь лет. И эти семь лет кажутся мне столетием. Сейчас я ни за что не сделаю того, что совершил в восемьсот тринадцатом... — Император помолчал, голубые глаза его сверкнули холодным блеском. — Не вы, князь, изменились, а я. Вам не в чем раскаиваться. Не могу сказать того же про себя.

    Александр был прав. Он действительно изменился и действительно не способен был делами и поступками своими возвратиться к тем временам, когда проводил хоть и умеренные, но все же либеральные и хорошо воспринятые обществом реформы... Впрочем, и тогда, легко увлекаясь проектами государственных преобразований, он при первой же неудаче опускал руки, терял веру в начатое дело, в русский народ и испытывал состояние разочарованности и меланхолии.

    Что касается раскаяния...

    Первая страница александровского правления в России открылась трагическим событием 11 марта 1801 года, когда Павел I пал жертвой заговорщиков-дворян.

    Александра потрясла весть о смерти отца. Как утверждают современники, он впал в истерику.

    — Мне же обещали не посягать на его жизнь! — повторял он с глухими рыданиями, метался по комнате, не находя себе места.

    Граф Пален, один из организаторов и участников убийства Павла, с трудом привел его в чувство. А когда Александр, называя себя отцеубийцей, отказался от престола, заговорщики пообещали показать ему рекою пролитую кровь всей царствующей семьи...

    Александр сдался.

    Никогда не обладавший сильной волей, он покорился судьбе, не задумываясь (или не стараясь думать) о том, какие испытания ждут его в будущем. Любимый внук Екатерины II, он меньше всего воспитывался при отцовском Гатчинском дворе с его казарменной обстановкой, — Александр вращался в Екатерининском дворце в кругу виднейших государственных мужей (не набираясь, впрочем, от них большого ума), слышал не барабанный треск на гатчинском плацу, а утонченную речь дипломатов, взирал не на марширующих солдат, а на прекрасных актеров, представлявших на подмостках очаровательные сцены из новейших французских пьес... В царской семье все — и мать, и супруга, и братья с их женами — называли Александра «нашим ангелом», доброта и доброжелательность которого к ближнему «не подлежит сомнению» (заметим в скобках: этот «ангел» выразился однажды так о военных поселениях, насаждаемых Аракчеевым: «Военные поселения будут, хотя бы для этого пришлось всю дорогу от Чудово до Петербурга устлать трупами!»).

    Итак, Александр взошел на престол. Его первое появление в Зимнем дворце как нового императора, если верить современникам, являло собой достаточно жалкую картину. «Он шел медленно, колени его как будто подгибались, волосы на голове были распущены, глаза заплаканы. Он смотрел прямо перед собой, изредка наклонял голову, словно кланяясь. Поступь и осанка его изображали человека, удрученного неожиданным ударом рока. Казалось, лицо его выражало одну тяжелую мысль: «Они все воспользовались моей молодостью, неопытностью, я был обманут, не знал, что, исторгая скипетр из рук самодержца, неминуемо подвергал его жизнь опасности». Сознание своей вины, бесконечные упреки самому себе в том, что он не сумел предвидеть трагический исход, — все это оглушило сознание Александра. «Целыми часами, — вспоминал Адам Чарторыйский, один из советников императора, — оставался он в безмолвии и одиночестве, с блуждающим взором, устремленным в пространство, и в таком состоянии находился в течение многих дней, не допуская к себе почти никого». Упадок духа дошел до такого состояния, что на все утешения советника он отвечал с грустью:

    — Нет, все, что вы говорите, для меня невозможно... Я должен страдать, ничто не в силах уврачевать мои душевные муки!

    В то время ему было двадцать три года.

    Отечественная война, закончившаяся полным разгромом и изгнанием из России наполеоновской армии, придала царствованию Александра черты некоторого величия. Но — продолжалось это недолго. Прошло время энтузиазма и надежд. Наступили годы глухой реакции. Фактическим правителем обширной Российской империи стал всесильный временщик Аракчеев, выразитель и проповедник жестокого политического деспотизма. Он то и дело преподносил императору не только бутафорские картины благополучия военных поселений, но и факты, которые навевали ужас. Чего стоило одно лишь усыпанное подробностями донесение о жестоком подавлении восстания крестьян в Чугуевском районе на Харьковщине в июне — августе 1819 года!

    Поддавшись общему увлечению мистицизмом, охватившему тогда всю Западную Европу, Александр искал утешение в религии. Он ревниво исполнял все церковные обряды, молитва вроде бы вносила успокоение в его душу. Он говорил графине Соллогуб:

    — Возносясь духом к Богу, я отрешаюсь от всех земных наслаждений. Призывая на помощь Бога, я приобретаю то спокойствие, тот душевный мир, который не променяю ни на какие блаженства здешнего мира.

    К этому времени относится его знакомство с архимандритом Фотием.

    Это был законченный, жестокий изувер, неутомимый борец против всякой свободной мысли — предшественник известного Иллиодора, такого же мракобеса начала XX столетия. Получив небольшое образование, Фотий в 25 лет стал иеромонахом (монахом-священником). Его сумбурные, малопонятные, но не лишенные страсти проповеди привлекали многих поклонников, среди которых оказалась богатая, к тому же имевшая обширные связи графиня Орлова-Чесменская. Преклоняясь перед «святостью» иеромонаха, эта «дщерь-девица», как называл ее Фотий, предоставила в его распоряжение свои немалые средства и обеспечила ему связи в высших кругах. Перед проходимцем открылась широкая дорога...

    Слава его дошла до Александра. Пребывая в стадии мистических исканий, император заинтересовался Фотием, пригласил его к себе, имел с ним беседу. Если доверять запискам Фотия (он оставил «для потомства» свою автобиографию), слова его произвели на Александра сильное впечатление. Борец за «святую правду» говорил о падении нравов, о тайных обществах и масонах, с которыми надо вести беспощадную войну, как с величайшим злом, о заговорах и ужасах грядущей революции. Император якобы сказал:

    — Господь, сколь Ты милосерд ко мне! Ты мне, как с небес, послал ангела своего святого возвестить важную правду и истину! Буди милостив ко мне, я же готов исправить все дела и Твою святую волю творить!

    Беседа не прошла бесследно. Вскоре мракобес стал архимандритом — настоятелем новгородского Юрьева монастыря, а государь издал рескрипт, запрещавший все тайные общества и масонские ложи. Все члены тайных обществ и масонских лож должны были принести клятву прекратить крамольную деятельность.

    3
    ...Шел 1825 год.

    Император Александр I любил путешествовать. В нем прочно обосновалась какая-то потребность к поездкам, тяга к перемене мест, — быть может, смена обстановки, новые впечатления вносили хоть какое-то успокоение в его смятенную душу и могли хоть на время развеять мрачные думы. Он исколесил всю Россию, бывал в соседних странах, и вот пришло время последнего путешествия императора.

    1 сентября 1825 года он выехал из Петербурга — в Таганрог. Об отъезде царя из столицы, о пребывании его в Таганроге мы расскажем подробнее ниже, а пока лишь конспективно изложим то, что случилось за время от 1 сентября до 19 ноября 1825 года— дня таганрогской драмы.

    В Таганрог император приехал 13 сентября. Вскоре туда же приехала императрица Елизавета Алексеевна. В городе на берегу Азовского моря Александр пробыл без малого месяц — и его позвала дорога! Он отправился в поездку — сначала на нижний Дон, а затем в Крым. Там, в Крыму, он заболел (по одним сведениям — малярией, по другим — брюшным тифом) и 5 ноября возвратился в Таганрог. Болезнь продолжалась две недели, и 19 ноября 1825 года фельдъегери понесли в Петербург печальную весть о безвременной кончине императора Александра I... Весть эта дошла до столицы через восемь дней.

    Траурная процессия двинулась из Таганрога на север 29 декабря. И следом за ней, а точнее — обгоняя ее, полетели слухи. Пока только слухи, до рождения легенды было еще далеко... Никогда и никому, видимо, не удастся установить, как родились эти слухи. Но они возникли, они множились, растекались по России, достигая самых глухих селений. О чем говорили люди? Они говорили о том, что «творится обман», что государь жив, а в гробу везут другое, не государево, тело...

    В архиве канцелярии военного министерства в свое время был обнаружен интересный документ — сборник различных слухов, записанных дворовым человеком Федором Федоровым. Слухов там более пятидесяти, и каждый имеет свой порядковый номер. А называется этот уникальный документ затейливо-витиевато: «Московские новости, или новые правдивые и ложные слухи, которые после виднее означатся, которые правдивые, а которые лживые, а теперь утверждать ни один не могу, но решился на досуге описывать...» Отсчет времени, как явствует из сборника, начинался с 25 декабря 1825 года. Заметим, дорогой читатель: с 25-го... А гроб повезли в Петербург 29-го... Получается, что до Москвы «правдивые и ложные слухи» донеслись раньше, чем туда прибыла траурная процессия. Как известно, гроб с телом «покойного императора» прибыл в Москву только 3 февраля!

    Какие же слухи решил «на досуге описывать» дворовый человек Федор Федоров? Познакомимся с некоторыми из них.

    Слух 9-й. Государь жив, его продали в иностранную неволю.

    Слух 10-й. Государь жив, он уехал на легкой шлюпке в море.

    Слух 11-й. Гроб государевый везут ямщики, которым дано за провоз 12 тысяч рублей, что находят весьма подозрительным. Шульгин, московский полицмейстер, да князь Голицын, московский генерал-губернатор, находятся в немалом сомнении о сем.

    Слух 20-й. Князь Долгоруков Юрий Владимирович, престарелый князь, после блаженной кончины Александра I не присягнул еще ни одному из новых государей (?), а желает прежде видеть тело покойного государя своими глазами в лицо, тогда и присягнет кому должно.

    Слух 24-й. Когда император поехал в Таганрог, то за ним гнались всю дорогу многие господа с тем намерением, чтобы убить его. Двое и догнали в одном местечке, но убить не осмелились.

    Так народ заключает, что государь убит в Таганроге верноподданными извергами, ну т.е. господами с благородными душами, первейшими в свете подлецами.

    Слух 31-й. Во время провоза через Москву государева тела был в Москве из некоторого села дьячок, смотрел и он, и при приезде его в село стали его спрашивать мужики, что видел ли он государя, а он ответил: «Никакого государя нет, это чорта везли, а не государя...»

    Слух 39-й. Когда государь был в Таганроге, то приходят к той палате несколько солдат и спрашивают, что государь делает. Им отвечали, что государь пишет, то и пошли прочь; также и на другой день пришли, получили тот же ответ и опять ушли, тогда пришли на третью ночь, им ответили, что государь ходит по покоям, то один солдат взошел к государю и сказал ему: «Вас сегодня изрубят, приготовьтесь непременно», то государь сказал солдату: «Хочешь за меня быть изрубленным?», то солдат сказал: «Я не хочу ни того, ни другого», то государь сказал ему: «Ты будешь похоронен, как я, а род твой будет весьма награжден», то солдат на оное согласился. Он надел на себя царский мундир, а государя спустил в окно, а на солдата набежали изверги и всего изрубили вместо государя.

    Слух 40-й (вариант 39-го). Когда Александр Павлович был в Таганроге и там строился дворец для Елизаветы Алексеевны, то государь подъехал к оному с заднего крыльца, а стоявший там часовой остановил его и сказал: «Не изволите ходить за оное крыльцо, вас там убьют из пистолета». Государь на это сказал: «Хочешь ли ты, солдат, за меня умереть, ты будешь похоронен, как мне должно, и род твой будет весь награжден», то солдат на оное согласился, а государь надел солдатский мундир и встал на часы, а солдат надел царские, государевы шинель и шляпу и пошел в отделываемый дворец, прикрыв лицо шинелью. Как взошел в первую комнату, то вдруг из пистолета по нем выстрелили, но не попали, солдат повернулся, чтобы назад идти, то другой выпалил по нему, прострелил, солдата подхватили, потащили в те палаты, где жила супруга государева, и доложили ей, что государь весьма нездоров, и потом после помер, яко государь. А настоящий государь, бросив ружье, бежал с часов, но неизвестно куда, и писал Елизавете Алексеевне письмо, чтобы оного солдата похоронили, как его.

    Безусловно, слухи эти из сборника Федорова — чистейший вымысел, они вызывают лишь улыбку, но факт остается фактом: народ не верил в кончину императора — и что-то питало же это убеждение! Но об этом позже.

    Постепенно рассказы о мнимой смерти Александра начали затихать, с годами тема эта вроде бы изжила себя, однако в конце шестидесятых — начале семидесятых годов появилась легенда о том, что в образе старца Федора Кузьмича, названного Великим Богословенным, умер не кто иной, как Александр I. Эта легенда заслуживает самого пристального внимания!

    Отметим, что публикации о Федоре Кузьмиче прозвучали столь мощно, что обратили на себя внимание самого оберпрокурора Синода, махрового реакционера К.П. Победоносцева, который разослал грозный циркуляр, запрещающий прежде всего духовенству поддерживать «вздорные Вымыслы о старце».

    Между тем народная легенда, вобравшая в себя «фантастические догадки и народные предания» (по словам русского историка, автора капитального четырехтомного труда «Император Александр I» Н.К. Шильдера), стала предметом обсуждений и дискуссий. Тема увлекла историков, публицистов, даже князей, в том числе великого князя Николая Михайловича, внука Николая I. В подавляющем большинстве появившихся из-под их пера работ отвергается тождество Александра I и старца Федора Кузьмича. Это и понятно: слишком уж невероятной казалась возможность воскрешения императора.

    А он и не умирал — тогда, 19 ноября 1825 года! К такой мысли пришли некоторые (немногие!) исследователи. Обратимся к наиболее доказательной работе — «Царственный мистик», написанной в Лондоне в 1907 году и изданной в России пять лет спустя, автором которой был князь В. Барятинский.

    Попробуем дать ответы на три вопроса:

    Имел ли император Александр I намерение оставить престол?

    Если он имел такое намерение, то привел ли он его в исполнение, находясь в Таганроге, или же действительно умер там, не осуществив задуманного?

    Если император не умер, а покинул Таганрог, став простым смертным, то можно ли отождествлять его с личностью сибирского старца Федора Кузьмича?

    4
    Осенью 1817 года Александр I совершил поездку по России. Навестил он и Киев. В день отъезда из Киева, 8 сентября, за обедом, когда разговор коснулся обязанностей людей различных сословий, «ровно и монархов», Александр Павлович неожиданно произнес твердым голосом:

    — Когда кто-нибудь имеет честь находиться во главе такого народа, как наш, он должен в минуту опасности первым идти ей навстречу. Он должен оставаться на своем посту только до тех пор, пока его физические силы ему это позволяют. По прошествии этого срока он должен удалиться.

    Флигель-адъютант императора, в Отечественную войну 1812 года адъютант М.И. Кутузова, А.И. Михайловский-Данилевский вспоминал: «При этих словах на устах государя явилась улыбка выразительная».

    Император продолжал:

    — Что касается меня, я пока чувствую себя хорошо, но через десять или пятнадцать лет, когда мне будет пятьдесят...

    «Тут, — продолжал флигель-адъютант, — несколько присутствующих прервали императора, и, как нетрудно догадаться, уверяли, что и шестьдесят лет он будет здоров и свеж... Неужели, подумал я, государь питает в душе своей мысль об отречении от престола, приведенную когда-то в исполнение Карлом Пятым? Как бы то ни было, но сии слова Александра должны принадлежать истории».

    Заметим, что в то время Александру было 40 лет, он отличался превосходным здоровьем.

    Месяц спустя император заехал в Москву и присутствовал на закладке памятника-ансамбля на Воробьевых горах в честь победы в Отечественной войне 1812 года. Накануне он беседовал с автором проекта академиком Александром Лаврентьевичем Вит- бергом и, между прочим, сказал:

    — Конечно, я не могу надеяться что-либо видеть при себе.

    Так оно и случилось. В царствование Николая I сооружение храма было прекращено, а самого Витберга сослали в Вятку...

    Летом 1819 года в Красном Селе проходил смотр воинской части (2-й бригады 1-й гвардейской пехотной дивизии), которой командовал великий князь Николай Павлович. После смотра Александр обедал у своего брата. В записках супруги Николая Павловича, Александры Федоровны, тогда великой княгини, а затем императрицы, есть такие весьма интересные строки: «Это было в Красном Селе, летом 1819 года, когда однажды император Александр, пообедав у нас, сел между нами двумя, беседуя интимно, внезапно изменил тон, стал очень серьезным и начал приблизительно в следующих выражениях высказывать нам, что он остался очень доволен, как утром его брат справился с порученным ему командованием; что он вдвойне рад тому, что Николай хорошо исполняет свои обязанности, так как на нем будет лежать когда-нибудь большая ответственность, что он видит в нем своего преемника и что это случится гораздо раньше, чем можно предполагать, так как то случится еще при его жизни. Мы сидели, как два изваяния, с раскрытыми глазами и замкнутыми устами. Император продолжал: вы удивлены, но знайте же, что мой брат Константин, который никогда не интересовался престолом, решился тверже, чем когда-либо, отказаться от него официально и передать свои права своему брату Николаю и его потомству... Что касается меня, я решил сложить с себя мои обязанности и удалиться от мира. Европа более чем когда-либо нуждается в монархах молодых; я уже не тот, каким был, и считаю своим долгом удалиться вовремя... Увидев, что мы готовы разрыдаться, он старался нас утешить, ободрить, говоря, что все это случится не сейчас, что пройдут еще годы, прежде чем он приведет свой замысел в исполнение».

    Об этом же знаменательном разговоре упоминает барон М.А. Корф в книге «Восшествие на престол императора Николая Павловича». Он приводит строки, заимствованные из записок самого самодержца Николая I: «Минута переворота, так вас устрашившего, сказал он (Александр I. —Авт.), еще не наступила; до нее, быть может, пройдет еще лет десять, а моя цель была только та, чтобы вы заблаговременно приучили себя к мысли о непреложно и неизбежно ожидающей вас будущности».

    В том же году, осенью, в бытность свою в Варшаве, Александр сказал своему брату Константину, наместнику Королевства Польского:

    — Я должен сказать тебе, брат, что я хочу отречься от престола. Я предупреждаю тебя для того, чтобы ты подумал, что тебе надобно будет делать в таком случае.

    Константин ответил:

    — Тогда я буду просить у вас места второго камердинера вашего. Я буду служить вам и, ежели нужно, чистить вам сапоги. Теперь я не могу делать этого, сие посчитали бы подлостью, но когда вы будете не на престоле, я докажу преданность мою к вам как к благодетелю моему.

    — Когда придет время отречься от престола, — сказал Александр, — то я дам тебе знать, и ты сам мысли свои напиши матушке Марии Федоровне.

    Весной 1825 года Александр вновь заговорил об отречении от престола — на сей раз с приехавшим в Петербург принцем Оранским. Как отмечает историк Н.К. Шильдер, принц ужаснулся и старался отклонить императора от подобного намерения, но тот оставался при своем мнении. Попутно историк упоминает о загадочном молчании, которое Александр хранил до конца относительного отречения от престола Константина Павловича.

    Отречение это формально состоялось 14 февраля 1822 года, когда в бытность свою в Петербурге цесаревич направил императору письмо:

    «Не чувствую в себе ни тех дарований, ни тех сил, ни того духа, чтобы быть когда бы то ни было возведену на то достоинство, к которому по рождению своему (Константин был второй сын Павла I. —Авт.) могу иметь право; осмеливаюсь просить Вашего Императорского Величества передать сие право тому, кому оно принадлежит после меня и тем самым утвердить навсегда непоколебимое положение нашего государства».

    Только примерно три недели спустя, 2 февраля, Александр ответил брату коротким письмом: «Любезнейший брат. С должным вниманием читал я письмо ваше. Умев всегда ценить возвышенные чувства вашей доброй души, сие письмо меня не удивило. Оно мне дало доказательство искренней любви вашей к государству и попечения о непоколебимом спокойствии оного. По вашему желанию предъявил я письмо сие любезнейшей родительнице нашей. Она его читала с тем же, как и я, чувством признательности к почтенным побуждениям, вас руководившим. Нам обоим остается, уважив причины вами изъявленные, дать полную свободу вам следовать непоколебимому решению вашему, прося всемогущего Бога, дабы он благословил последствия столь чистейших намерений».

    «На этом, — замечает Н.К. Шильдер, — пока дело остановилось. Только в 1823 году император Александр, томимый предчувствием близкой кончины, пожелал облечь силою закона семейное распоряжение, условленное им с цесаревичем».

    Как же облек «силою закона» это «распоряжение» император?

    А никак!

    Лишь через несколько месяцев Александр, «томимый (по загадочному выражению Н. К. Шильдера) предчувствием близкой кончины», поручил митрополиту Филарету составить манифест о назначении великого князя Николая Павловича престолонаследником, запечатал манифест в конверт, на котором собственноручно сделал надпись: «Хранить в Успенском соборе с государственными актами до востребования моего, а в случае моей кончины открыть Московскому епархиальному архиерею и Московскому генерал-губернатору в Успенском соборе прежде всякого другого действия».

    Филарета удивила таинственность: как согласовать восшествие на престол, которое вероятнее всего могло произойти в Петербурге, с манифестом, тайно хранящимся в Москве? По его настоятельному совету были сделаны три копии манифеста, кои направили в Петербург — в Государственный совет, Синод и Сенат.

    Многие исследователи считают, что поведение Александра в этом деле было весьма загадочным. Г. Василич, автор книги «Император Александр I и старец Федор Кузьмич», весьма прозрачно намекает в связи с этим, что император находился в состоянии, близком к психическому расстройству, и приводит в подтверждение своего взгляда слова современников о том, что в то время государь пребывал «как бы в душевном затмении», которое Меттерних в своих записках назвал «утомлением жизнью».

    Однако можно с уверенностью сказать, что психического расстройства (в том смысле, в каком предполагает Г. Василич) не было. Об этом свидетельствует все дальнейшее поведение императора — вплоть до таганрогской драмы. Что же касается «душевного затмения», «утомления жизнью», так же как и увлечения архимандритом Фотием, то все это вполне гармонирует с постепенно укреплявшимся в душе императора намерением удалиться от мира сего под влиянием все более охватывающего его мистицизма.

    Следует отметить, что обнародование манифеста о передаче права престолонаследия Николаю Павловичу являлось само по себе весьма решительным шагом. Александр, не отличавшийся, как известно, сильной волей, заколебался. Одно дело высказывать в кругу родственников и близких друзей намерение оставить трон, а другое — опубликование манифеста, — это представлялось ему чем-то вроде пролога к своему собственному всенародному отречению.

    Прежде чем закончить рассмотрение первого вопроса, обратим внимание на следующие строки из дневника императрицы Александры Федоровны, супруги Николая Павловича, написанные 15 августа 1826 года во время коронации в Москве: «Наверно при виде народа я буду думать о том, как покойный император, говоря нам однажды о своем отречении, сказал: «Как я буду радоваться, когда я увижу вас проезжающими мимо меня, и я, потерянный в толпе, буду кричать вам «ура!».

    Итак, имел ли император Александр 1 намерение оставить трон и удалиться от мира?

    На этот вопрос можно с полным основанием ответить: да, безусловно, он имел намерение отречься от престола.

    5
    Можно не без оснований предположить, что весной и летом 1825 года, во многих отношениях знаменательного, Александр почувствовал прилив энергии, достаточный для того, чтобы привести в исполнение свой замысел — уйти от государственных дел. И он начал действовать!

    1 сентября он выехал из Петербурга в Таганрог. Отъезд был связан с болезнью супруги императора Елизаветы Алексеевны. Врачи настоятельно рекомендовали ей прожить зиму на юге. Правда, никто из врачей не советовал ей именно Таганрог, они указывали на Италию, южную Францию или, на худой конец, южную Россию (например, Крым). И уж вряд ли, говоря о юге России, кто- либо из них имел в виду побережье Азовского моря, славящегося своими ветрами, а в зимнюю пору и стужами да снежными заносами. По-видимому, Таганрог был выбран самим императором, побывавшим там еще в мае 1818 года.

    Как бы то ни было, отъезд состоялся, причем, как отмечает Г. Василич, «при совершенно исключительных обстоятельствах».

    В далекий путь Александр отправился один, без свиты. Он покинул свой Каменноостровский дворец. Стояла ночь. Улицы столицы были пустынны. На Троицком мосту государь приказал кучеру Илье Байкому остановиться, помолился на крепостной собор Петра и Павла, затем, любуясь видом Зимнего дворца и набережной Невы, проговорил:

    — Какой прекрасный вид, какое великолепное здание!

    «Заметно было, — вспоминал кучер, — что эти слова он произнес с каким-то глубоким чувством и скрытым предчувствием...»

    В пятом часу коляска подъехала к Александро-Невской лавре. У входа императора встретил митрополит Серафим, архимандриты, монашеская братия. Александр в фуражке, шинели и сюртуке, без шпаги, поспешно вышел из коляски, приложился к кресту, был окроплен святой водой, принял благословение от митрополита и, приказав запереть за собой ворота, направился к собору. Монахи пели тропарь: «Спаси, Господи, люди Твоя». Войдя в собор, государь остановился перед ракою святого Александра Невского.

    «Когда наступило время пения св. Евангелия, — пишет историк Н.К. Шильдер, — император, приблизившись к митрополиту, сказал: «Положите мне Евангелие на голову» и с сими словами стал на колени под Евангелие».

    По окончании молебна государь приложился к образу Александра Невского и раскланялся с присутствовавшими в соборе.

    Митрополит представил государю схимника — «достопочтенного отца Алексея»; тот попросил императора удостоить своим посещением его скромную келью. Государь приглашение принял.

    В келье глазам Александра представилась мрачная картина: пол и все стены до половины были покрыты черным сукном. С левой стороны у стены виднелось Распятие, у другой стены стояла длинная, также черная деревянная скамейка. Печальную обитель схимника тускло освещала горевшая перед иконами лампада. Монах-аскет пал пред Распятием и, обращаясь к своему высокому гостю, сказал:

    — Государь, молись.

    Александр положил три земных поклона, а схимник, взяв крест, осенил государя.

    Император спросил вполголоса митрополита:

    — Все ли здесь имущество схимника? Где он спит? Я не вижу постели.

    Митрополит ответил:

    — Спит он на полу, пред сим Распятием.

    Схимник, слышавший эти слова, сказал:

    — Нет, государь, у меня есть постель. Пойдем, я покажу.

    Он повел Александра за перегородку. Там, в крохотной комнатушке, на столе стоял черный гроб, в котором лежали свечи, схима и все относящееся к погребению.

    — Смотри, — молвил отец Алексей, — вот постель моя. — Помолчав, добавил: — И не только моя. Постель для всех нас. В нее все мы, государь, ляжем и будем спать долго.

    Александр вышел из кельи.

    Садясь в коляску, он поднял к небу глаза, наполненные слезами, и, обратясь еще раз к митрополиту и монахам, сказал: «Помолитесь обо мне и жене моей». До самых ворот он ехал с непокрытой головой, часто оборачивался, кланялся и крестился, смотря на собор.

    Перед выездом из Петербурга Александр приказал кучеру остановиться у заставы, привстал в коляске и, повернувшись назад, в задумчивости глядел на город, как бы прощаясь с ним. «Было ли то грустное предчувствие, навеянное встречей со схимником, была ли то твердая решимость не возвращаться более императором — кто может решить этот загадочный вопрос?» — пишет историк.

    Здесь уместно отметить одно весьма интересное обстоятельство. Повествуя о посещении императором Лавры, иностранные историки указывают, будто Александр перед отъездом из Петербурга служил панихиду. По этому поводу историк Н.К. Шильдер пишет, что, не зная порядка и смысла нашего благослужения, они перепутали напутственный молебен с панихидой. Но нельзя не удивляться, что профессор М.И. Богданович в своей истории жизни Александра I... нашел возможным повторить подобное утверждение иностранцев!

    Тут следует разобраться: кто присутствовал при таинственном богослужении в соборе глубокой ночью 1 сентября? Митрополит, архимандриты, монахи. Не было никого из свиты (она присоединилась к императору позже, уже в пути), никто из светских людей и тем более — никого из иностранцев, которые могли бы перепутать молебен с панихидой. Хотя, кстати сказать, как бы ни был невежествен иностранец в православных обрядах, вряд ли могло прийти ему в голову, что при отъезде государя в путешествие служат панихиду (messe de morts), а не молебен (Те Deum).

    С чьих же слов могли иностранные историки и наш православный профессор напечатать в своих сочинениях, что служилась именно панихида, а не молебен? Только со слов присутствующих, конечно! Но ведь все они были духовные православные лица, не могли же они перепутать панихиду с молебном! А Богданов разве не исправил бы ошибки своих зарубежных коллег, если бы у него не было данных о том, что служилась именно панихида. Наконец, сам факт, что Александр, часто уезжавший из Петербурга на продолжительные сроки и по религиозности своей всегда напутствовавший свои отъезды молебнами в присутствии близких людей, — на этот раз приехал в Лавру далеко заполночь совсем один, да еще велел запереть за собой ворота, — разве этот факт не указывает на то, что в ту ночь в соборе происходило нечто необычное? Все это наводит на более чем странные размышления. Вот уж действительно прав Г. Василич: отъезд из Петербурга состоялся при «совершенно исключительных обстоятельствах».

    Александр приехал в Таганрог 13 сентября. Десять дней спустя прибыла в Таганрог и Елизавета Алексеевна. С приездом императрицы в скромном таганрогском дворце началась тихая, спокойная жизнь.

    Эта тихая, спокойная жизнь продолжалась, однако, не долго — чуть менее месяца. Императором снова овладела свойственная ему «охота к перемене мест». 11 октября он уехал на Землю Войска Донского, где пробыл до 15 октября, а затем отправился в Крым — по приглашению новороссийского генерал-губернатора графа М.С. Воронцова.

    20 октября в сопровождении генерал-адъютанта И.И. Димича, лейб-медика Я.В. Виллие, доктора Д.К. Тарасова и вагенмейстера Соломки император выехал из Таганрога в Крым. В первые дни все шло благополучно, Александр был весел и разговорчив.

    Посетили Мариуполь, Симферополь, Гурзуф, Никитский сад и Орианду.

    Вот что пишет в этой связи Н.К. Шильдер: «Там, по-видимому, Александр нашел тот уголок в Европе, о котором некогда мечтал и где желал бы навсегда поселиться. Вообще, со времени переезда в Таганрог казалось, что государь снова возвратился к прежним своим мечтам и помышлял об удалении в частную жизнь. «Я скоро переселюсь в Крым, — говорил Александр, — я буду жить честным человеком. Я отслужил двадцать пять лет, и солдату в этот срок дают отставку...»

    Побывав у Воронцова в Алупке, Александр верхом доехал до Байдар, откуда вместе с Дибичем отправился в Балаклаву — в коляске.

    Из Балаклавы император проследовал до места, откуда идет дорога в Георгиевский монастырь. Там он опять сел на лошадь, отпустил свиту в Севастополь и, взяв с собой фельдъегеря Годефроа, в мундире, без шинели, направился в монастырь. Это было 27 октября в 6 часов пополудни. День был теплый и прекрасный, но к вечеру подул ветер, сильно похолодало. Н.К. Шильдер утверждает: «Не подлежит сомнению, что император Александр простудился во время этой неосторожной и несвоевременной поездке в Георгиевский монастырь, и таким образом утомительные переезды 27 октября послужили исходной точкой поразившего его вскоре смертельного недуга».

    С описания этой поездки императора в Георгиевский монастырь историк начинает, что называется, путаться. Он и сам откровенно признается: «Вообще следует заметить, что трудно согласовать между собой рассказы о последних месяцах жизни Александра: на каждом шагу встречаются противоречия, недомолвки, очевидные неточности и даже несообразности».

    Обратим особое внимание на то обстоятельство, что начиная именно с этого дня, 27 октября, считающегося днем роковой для императора простуды, противоречия в воспоминаниях современников становятся исключительно резкими. Вот для примера два описания этого дня.

    В «Воспоминаниях моей жизни» почетного лейб-хирурга Д.К. Тарасова читаем: «Наступила темнота, и холодный ветер усиливался, становился порывистым, а государь все не возвращался (из Георгиевского монастыря. —Авт.). Все ожидавшие его местные начальники и свита начали беспокоиться, не зная, чему приписывать такое замедление в приезде императора. Адмирал Грейг приказал полицеймейстеру поспешить с факелами навстречу к императору, чтобы освещать ему дорогу. Наконец, ровно в 8 часов прибыл государь. Приняв адмирала Грейга и коменданта в зале, Александр направился прямо в кабинет, приказав поскорее подать себе чаю, от обеда же отказался...»

    В «Последних днях жизни Александра I» — книге, изданной Заикиным в 1827 году, говорится следующее: «Вечером, в 10-м часу, при свете факелов прибыл (Александр. —Авт.) в Севастополь, посетил храм божий и, при свете факелов, делал смотр морским полкам. Потом спросил обедать, но ничего не кушал, а занялся приказаниями на следующий день».

    Более разительного противоречия, чем то, которое обнаруживается в этих источниках, трудно себе представить. Между тем первый источник — воспоминания очевидца, доктора Тарасова, второй — официальный рассказ.

    Что же происходило в последующие дни?

    Тарасов дает подробное описание последующих дней, подчеркивая при этом, что государь «ни мне, ни Виллие не жаловался на какое-либо расстройство в своем здоровье», он «казался совершенно здоровым, был весьма весел» и т.д.

    А «История болезни и последние дни жизни императора Александра» (перевод с французского, неизвестный автор) отмечает, что «болезнь ухудшилась в течении последующих дней». Между прочим, этот документ весьма загадочен: кто и когда его составил? Общий тон «Истории болезни» производит такое впечатление, что автор нарочито старается доказать (вопреки показаниям врачей), что государь простудился в Севастополе.

    «История болезни» составлена, конечно, после 19 ноября. Можно с уверенностью сказать, что автор ее был не в свите государя, а в свите императрицы, и уж во всяком случае жил не во дворце. Очень характерна одна фраза в конце документа: «Я пишу не для общества, а для себя и своих друзей». Такое утверждение, однако, не вяжется с тем обстоятельством, что «История болезни» оказалась... в государственном архиве. Она скорее производит впечатление меморандума, составленного по особому, так сказать, заказу на основании «самых достоверных сведений», как о том упоминается в заголовке, а вовсе не представляет «записки для себя и своих друзей»...

    3 ноября по пути из Крыма в Таганрог в селе Знаменском, неподалеку от Орехова, император встретил фельдъегеря Маскова с бумагами из Петербурга. Приняв бумаги, Александр приказал Маскову сопровождать его в Таганрог. По дороге ямщик, везший Маскова, погнал лошадей — да так, что на повороте вывалил седока из брички, причем весьма неудачно: фельдъегерь, ударившись при падении головой о землю, остался лежать без движения. Император приказал доктору Тарасову немедленно оказать пострадавшему помощь. Но помощь запоздала. Масков получил смертельный удар.

    Выслушав донесение доктора о кончине фельдъегеря, император с огорчением сказал:

    — Какое несчастье, очень жаль этого человека!

    «При этом, — пишет Тарасов в воспоминаниях, — я не мог не заметить в государе необыкновенного выражения в чертах его лица, хорошо изученного мной в продолжение многих лет; оно представляло что-то тревожное и вместе болезненное, выражающее чувство лихорадочного озноба».

    4 ноября в 7 часов вечера император прибыл в Мариуполь. В 10-м часу он потребовал к себе лейб-медика Виллие, который нашел его «в полном развитии лихорадочного пароксизма».

    Тарасов замечает: «Виллие был крайне встревожен положением государя... и наконец решился дать государю стакан крепкого пунша с ромом, уложил его в постель и покрыл сколько можно теплее».

    Утром Виллие предложил императору остаться в Мариуполе, но тот не согласился: он спешил к императрице, ожидавшей его 5 ноября — так было назначено по намеченному ранее маршруту. Утром 5 ноября после «лихорадочного пароксизма» чувствовал утомление и слабость. Часу в десятом утра в закрытой коляске с медвежьей полостью, в теплой шинели, он отправился из Мариуполя. В Таганрог Александр прибыл в седьмом часу вечера 5 ноября.

    С этого числа начинает вести свой дневник-журнал князь П.М. Волконский.

    6
    Самыми важными документами, относящимися к таганрогской драме, которые могут дать основание признать факт кончины Александра в Таганроге, являются дневник-журнал П.М. Волконского, записки лейб-медика Я.В. Виллие, и также доктора Д.К. Тарасова и императрицы Елизаветы Алексеевны. На кое-какие размышления наводит «История болезни» (упомянутый выше перевод с французского). Если излагать события день за днем, основываясь на этих документах, то нельзя не заметить, что все они либо дополняют один другой, либо резко противоречат друг другу. На данное обстоятельство и стоит обратить внимание.

    Относительно ночи с 5 на 6-е ноября лейб-медик Виллие пишет в своих записках: «Ночь прошла дурно. Отказ принять лекарство. Он приводит меня в отчаяние. Страшусь, что такое упорство не имело бы когда-нибудь дурных последствий».

    Между тем Елизавета Алексеевна отмечает: «В пятницу утром он прислал мне сказать, что провел ночь хорошо». В таком же противоречии со словами Виллие находится и запись Волконского.

    Описывая день 6 ноября, князь Волконский противоречит императрице и Виллие, которые, в свою очередь, противоречат друг другу. Волконский утверждает, что он, встав из-за стола вместе с Виллие, оставался с Виллие у государя. Императрица пишет, что Виллие был один, а потом пришла она и уговорила государя принять пилюли. Волконский же пришел значительно позже. Виллие не упоминает о присутствии ни императрицы, ни Волконского.

    Лейб-медик в силу краткости своих заметок мог, конечно, не упоминать о Волконском и даже об императрице. Но чтобы Волконский в своем дневнике — официальном журнале, в котором он отмечал все свидания Александра с супругой, не упомянул бы о ней, — это странно. Так же, впрочем, как и утверждение императрицы, что она оставалась у императора вдвоем с Виллие, а Волконский пришел значительно позже.

    Князь Волконский расходится с Елизаветой Алексеевной еще в одном. Он пишет, что «лекарство произвело действие и государь почувствовал облегчение, был весьма весел, доволен лекарством...

    Потом изволил позвать императрицу, которая осталась одна у его величества до 4 часов вечера».

    Между тем императрица утверждает: «Мы оставались одни до 7 часов вечера с 4-х часов, когда он мне сказал, чтобы я его оставила, т.к. приближается действие лекарства. Я ему сказала: «Я вас увижу?» «Да, сегодня вечером». Но так как он не присылал за мной и позже 9 часов вечера, я велела позвать Виллие, который мне сказал, что лекарство подействовало хорошо и что он после заснул и еще спит. Виллие начал весело болтать, наконец, я ему поручила сказать, если он увидит его по пробуждении, что поздно и что ложусь спать».

    10 ноября Волконский сделал в своем дневнике следующую запись: «Государь проводил ночь изрядно, но к утру сделалось хуже. В 8 часов принял шесть слабительных пилюль, в 11 часов утра, вставая с постели за нуждою, получил обморок и весьма ослабел. Во весь день продолжался жар, к вечеру сделался сильный пот и забывчивость, от чего мало уже и почти совсем не говорил».

    Эти строки Волконского резко расходятся со словами императрицы: она подтверждает, что императору днем было нехорошо, но к вечеру, то есть именно тогда, когда, по словам Волконского, государь впал в «забывчивость» и «почти совсем не говорил», по ее словам: «Переменив белье, он послал за мною; он лежал на диване в своем кабинете и выглядел поразительно хорошо сравнительно с тем, как он выглядел днем».

    Эти слова убеждают в том, что утверждение Волконского не соответствует истине. Что касается лейб-медика, то 10 ноября он пишет следующие весьма знаменательные строки: «Начиная с 8 числа я замечаю, что что-то такое другое его занимает больше, чем его выздоровление, и беспокоит его мысли».

    Между прочим, в «Истории болезни» (неизвестного автора) за то же число даются сведения, идущие вразрез со словами Волконского и императрицы, но зато в известной степени подтверждающие мнение Виллие, о том что государь был чем-то озабочен: «Ночь была нехорошая, но утром 10-го последовало улучшение. У императора в обращении к докторам вырвались такие слова: надо считаться с моими нервами, которые слишком расстроены и без того, лекарства расстроят их еще больше».

    Записки императрицы за 11 ноября подтверждают улучшение здоровья государя и заканчиваются так: «Около пяти часов я послала за Виллие и спросила его, как обстоит дело. Виллие был весел, он сказал мне, что у него (императора) жар, но что я должна войти, что он не в таком состоянии, как накануне».

    Запомни, читатель, это число — 11 ноября. Именно на этом дне записки императрицы обрываются!

    12 ноября лейб-медик пишет следующие строки, начинающиеся довольно странной фразой: «Как я припоминаю (курсив наш), сегодня ночью я выписал лекарства для завтрашнего утра, если мы сможем посредством хитрости убедить его принимать их. Это жестоко. Нет человеческой власти, которая могла бы сделать этого человека благоразумным. Я — несчастный».

    Лирическое выражение («как я припоминаю») не совсем понятно, но — Бог с ним. Интересно сопоставить заключительные строки дневника Волконского за этот день: «К вечеру сделалось легче» со следующими строками автора «Истории болезни»: «К вечеру лихорадка настолько усилилась, что нельзя было не предвидеть опасности».

    14 ноября Волконский записывает в дневнике: «По утру жар у государя был поменее, и его величество делал весь свой туалет и брился, как обыкновенно. Около обеда сделался опять сильный жар, и за ушами шея к голове заметно покраснела, почему г. Виллие и Строффреген предложили его величеству поставить за уши пиявки, но государь и слышать о сем не хотел, всячески был уговариваем и упрашиваем докторами, и императрицею, и мною, но всем отказал, отсылал даже с гневом, чтобы оставили его в покое, ибо нервы и без того расстроены, которые бы должно стараться успокаивать и не умножать раздражение их пустыми лекарствами».

    У Виллие находим за этот день краткую, но весьма интересную запись: «Все очень не хорошо, хотя бреда у него нет. Я хотел дать ему accide muriatique в питье, но по обыкновению получил отказ. — «Уходите». — Я заплакал, и он, увидев это, сказал: «Подойдите, мой дорогой друг. Я надеюсь, что вы не сердитесь на меня за это. У меня — мои причины».

    14 ноября в 9 часов вечера государь впервые потребовал к себе доктора Д.К. Тарасова. По этому поводу доктор пишет: «Надобно заметить, что во время болезни императора во дворце до того не бывал, а о положении его величества все подробности знал частью от баронета Виллие, не желавшего, как казалось, допустить меня в почивальню императора, а частью от лейб-медика Стоффрегена».

    Любопытно то обстоятельство, что с этого первого дня, когда записки Тарасова приобретают для нас особый интерес, они вступают в противоречие с записями Волконского. Так, князь пишет, что обморок случился в 8 часов вечера, Тарасов же утверждает, что это было утром в 7-м часу, когда император собирался бриться. Волконский пишет, что, когда императрица предложила императору причаститься, он спросил: «Разве я в опасности?», на что императрица возразила: «Нет». Тарасов же описывает эту сцену так: на предложение причаститься Александр спросил: «Кто вам сказал, что я в таком положении, что уже необходимо для меня это лекарство?» «Ваш лейб-медик Виллие», — ответила императрица.

    15 ноября Волконский записал: «Жар продолжался до 4-х часов утра. В 6 часов сделалось его величеству хуже, о чем я немедленно доложил ее величеству, которая, пришедши к государю, тотчас напомнила о духовнике и вместе с тем г-н Виллие объявил государю, что он в опасности. Его величество приказал позвать духовника и, прослушав молитвы к исповеди, попросил всех выйти. Когда все вышли, то государь изволил исповедоваться, а по окончании попросил духовника призвать императрицу, с коей вошел опять и я с ген.-ад. Дибичем и с докторами Виллие, Стоффрегеном, Тарасовым и камердинерами; государь изволил приобщиться Св. Тайн, после чего духовник, поздравляя его величество, просил его не отказывать помощь медиков и советовал по обычаю здешнему приставить пиявки. Умоляя государя не терять времени, стал с крестом в руках на колени. Государь сказал: «Встаньте» и, поцеловав крест духовника, сказал, что никогда не ощущал большего удовольствия, как в сей раз... Как жар не убавлялся, напротив того усиливался, то доктора предложили пиявки; его величество, не отказывая с тех пор ничего, употреблял все лекарства, какие ему были подносимы; начали с пиявок, коих поставили за уши 35 по обеим сторонам, что продолжалось довольно долго и крови довольно было вытянуто; жар хотя и уменьшился, но не надолго, и к ночи было еще хуже».

    Журналу Волконского противоречат записи доктора Тарасова: «Я всю ночь просидел подле больного, и, наблюдая за положением его, заметил, что император, просыпаясь по временам, читал молитвы и псалмы, не открывая глаз. В пять с половиной часов утра 15 ноября император, открыв глаза и увидев меня, спросил: «Здесь священник?» — Я тотчас сказал о сем барону Дибичу, князю Волконскому и баронету Виллие, проводившем всю ночь в приемном зале подле кабинета. Князь Волконский доложил о сем императрице, которая поспешила прибыть к государю. Все вошли в кабинет и встали при входе у дверей. Немедленно был введен протоиерей Федотов. Император, приподнявшись на левый локоть, приветствовал пастыря и просил его благословить; получив благословение, поцеловал руку священника. Потом твердым голосом сказал: «Я хочу исповедаться и приобщиться Св. Тайн; прошу исповедать меня не как императора, а как простого мирянина; извольте начать, я готов приступить к святому таинству». Затем следует описание сцены причащения и просьбы духовника о принятии лекарства. Тарасов продолжает: «К вечеру положение императора казалось несколько лучше».

    Баронет Виллие в тот день записал несколько строк: «Что за печальная моя миссия объявить ему о его близком разрушении в присутствии ее величества императрицы...» На следующий день, 16 ноября, Виллие подтверждает факт причащения и увещеваний Федотова, а также принятия императором некоторых лекарств.

    Тут нельзя не упомянуть об одном странном обстоятельстве, которое опровергает все вышеприведенные показания, в том числе и самого Виллие.

    В декабре 1840 года в Петербург приехал английский дипломат лорд Лофтус. В своих записках он упоминает о встрече с Виллие, а также и о том, что Виллие рассказывал одному общему их другу следующее: когда императору Александру с его согласия поставили пиявки, он спросил императрицу и Виллие, довольны ли они теперь. Они высказали свое удовольствие, а император вдруг сорвал с себя пиявки, которые единственно могли спасти его жизнь. Виллие сказал при этом Лофтусу, что, по-видимому, Александр искал смерти и отказывался от всех средств, которые могли отвратить ее. Вероятно, Виллие сказал еще нечто своему соотечественнику, так как лорд Лофтус пришел к заключению, что смерть Александра всегда останется необъяснимой тайной и дала повод ко многим неправдоподобным рассказам о том, что его будто бы отравили, что он кончил самоубийством или же, наконец, что его будто бы умертвили.

    Это указание английского дипломата весьма интересно: перечисляя неправдоподобные слухи, порожденные событием 19 ноября, он не упоминает в числе их исчезновение императора и похороны другого лица взамен его, хотя этот слух распространился по России сейчас же после таганрогской драмы.

    «Ночь прошла худо и почти в забытьи, — пишет Волконский 16 ноября. — В 2 часа ночи попросил лимонного мороженого, которого откушал одну ложечку, потом во весь день ему было худо; к вечеру... жар не уменьшался. Государь был все хуже, в забытьи и ничего не говорил».

    Этой краткой записи Волконского разительно противоречат строки из записок Тарасова: «Ночь государь провел несколько спокойнее. Жар был менее сильный; поставленная на затылок шпанская мушка хорошо подействовала».

    Что касается анонимного автора «Истории болезни», который все повествование ведет в мрачных тонах, то он отмечает, что «усиление лихорадки между 3 и 4 часами утра 16 ноября сопровождалось всеми признаками смерти».

    17 ноября Тарасов отмечает, что «болезнь достигла высшей степени своего развития», а императрица в тот же день написала вдовствующей государыне Марии Федоровне письмо такого содержания: «Я не была в состоянии писать Вам со вчерашней почтой. Сегодня... наступило очень решительное улучшение в состоянии здоровья императора. Вы получаете бюллетени. Следовательно, вы могли видеть, что с нами было вчера и даже еще этой ночью. Но сегодня сам Виллие говорит, что состояние здоровья нашего дорогого больного удовлетворительно».

    Но Виллие утверждает другое! Он пишет: «Чем дальше, тем хуже. Смотрите историю болезни. Князь в первый раз завладел моей постелью, чтобы быть ближе к императору. Барон Бабич находится внизу».

    Обратите внимание, читатель, на это «завладение» Волконским постели лейб-медика именно тогда, когда, казалось бы, близость доктора, а не генерал-адъютанта была всего нужнее!

    18 ноября Виллие отмечает: «Ни малейшей надежды спасти моего обожаемого повелителя. Я предупредил императрицу и князя Волконского и Дибича, которые находились — первый у себя, а последний — у камердинеров».

    И вот наступило утро 19 ноября!

    У Волконского находим такую запись: «Государь оставался в забытьи во все время до конца, в 10 часов и 50 минут испустил последний дух. Императрица закрыла ему глаза и, подержав челюсть, подвязала платком, потом изволила пойти к себе».

    У доктора Тарасова: «Утро было пасмурное и мрачное; площадь перед дворцом вся была покрыта народом, который из церквей после моления об исцелении государя приходил толпами ко дворцу, чтобы получить вести о положении государя. Государь постоянно слабел, часто открывал глаза и прямо устремлял их на императрицу и святое Распятие. Последние взоры его были настоль умилительные и выражали столь спокойное и небесное упование, что все мы, присутствующие, при безутешном рыдании, проникнуты были невыразимым благоговением. В выражении лица его не было заметно ничего земного, а райское наслаждение и не единой черты страдания. Дыхание становилось все реже и тише».

    В «Истории болезни» читаем: «В четверг, 19 ноября, день навсегда прискорбный, пароксизм закончился продолжительной агонией, к дыханию примешивались стоны, которые доказывали страдания больного, а также предсмертная икота. Дыхание становилось все короче; пять раз оно совершенно останавливалось и столько же раз возобновлялось. В три четверти одиннадцатого император испустил последний вздох в присутствии императрицы, которая оставалась одна в молитвах около своего умирающего супруга. Она оставалась около часа при бездыханном теле; это была она, которая закрыла глаза и рот покойнику».

    Из дневника Виллие: «Ее величество императрица, которая провела много часов вместе со мною, одна у кровати императора все эти дни, оставалась до тех пор, пока наступила кончина в 11 часов без десяти минут сегодняшнего утра...»

    А вот еще два свидетельства — доктора Добберта и камердинера Федорова.

    Добберт пишет: «Он умер мучительной смертью. Борьба со смертью — агония — продолжалась почти одиннадцать часов».

    По словам камердинера Федорова: «Она (императрица. —Авт.) полторы сутки находилась при императоре; за час до кончины государь, открыв глаза и видя около себя предстоящих любезнейшую царицу, барона Дибича, князя Волконского и прочих особ, не мог говорить, но память еще имел; сделал движение рукою, звал государыню, которая к нему подошла... Наконец, на исходе души великого своего супруга, сама изволила закрыть дражайшему своему царю глаза и, подвязав ему платком подбородок, залившись слезами, получила сильный обморок. Немедленно вынесли ее в другую комнату».

    7
    Документы, относящиеся к болезни и смерти Александра I, считаются достоверными, на них ссылаются все исследователи, доказывая, что абсурдно отождествлять Александра и старца Федора Кузьмича.

    — Вот вам записки императрицы, вот воспоминания врачей, официальный журнал князя Волконского и «История болезни», — разве в них мало аргументов? Разве может еще оставаться хоть тень сомнения в подлинности кончины государя 19 ноября в Таганроге?

    На первый взгляд кажется, что исследователи (а их десятки и десятки) правы. Как можно возражать против показаний очевидцев! Но позволительно будет высказать такое соображение: почему известный историк Н. К. Шильдер, несомненно лучший знаток жизни императора Александра I,— почему он в своем капитальном труде «Император Александр I» допускал возможность исчезновения государя из Таганрога и «перевоплощения» его в сибирского отшельника? Ведь не мог же он увлечься «романтической сказкой», были же у него какие-то серьезные для этого основания?

    В официальном труде своем он не мог, конечно, открыто высказать свое мнение. Но во многих местах он делает на это намеки. И самые прозрачные из этих намеков — в примечаниях и приложениях к последнему, четвертому, тому его исследования.

    Чем мог руководствоваться Шильдер? Да теми же документами, которые были и есть в распоряжении исследователей-историков. Просто-напросто он подверг их тщательному и кропотливому анализу.

    Великий князь Николай Михайлович в своей книге «Легенда о кончине Александра I в образе старца Федора Кузьмича», приводя уже известные нам документы, пишет: «Почти все эти документы сходятся даже в подробностях о ходе болезни и о самой кончине государя...»

    В. Барятинский в своем исследовании «Царственный мистик» отмечает, что августейший историк был прав, когда написал в начале этой фразы осторожное «почти». Документы эти очень редко сходятся, а иногда даже очень разительно расходятся. Так, перечитайте документы, относящиеся к роковому утру 19 ноября, и вы не сможете ответить на такие вопросы — безусловно немаловажные:

    При каких обстоятельствах умер Александр — спокойно или в мучениях? в сознании или без сознания?

    Кто присутствовал при кончине? одна императрица или еще кто-нибудь?

    Как держала себя императрица после кончины супруга? спокойно или нет? плакала или нет? ушла ли она из комнаты сама или с ней сделался обморок и ее вынесли?

    Какие же ответы можно дать на эти вопросы, основываясь на «бесспорных» документах, — спрашивает В. Барятинский и отвечает: «Не знаю, не знаю, не знаю...»

    Возвратимся, однако, к документам.

    Итак, вспомним, читатель, дату — 11 ноября. Не может быть сомнения в том, что именно в этот день случилось нечто особенное. Что именно — мы пока не знаем.

    11 ноября императрица пишет: «Около пяти часов я послала за Виллие и спросила его, как обстоит дело. Виллие был весел, он сказал мне, что у него (императора) жар, но что я должна войти, что он не в таком состоянии, как накануне».

    Но — странная вещь. В тот же самый день, когда здоровью Александра вроде бы не грозила опасность, когда «Виллие был весел», а вечером она имела беседу со своим супругом, Елизавета Алексеевна пишет письмо своей матери, маркграфине Баденской, в котором есть такие строки: «Где убежище в этой жизни? Когда вы думаете, что все устроили к лучшему и можете вкусить этого лучшего, является неожиданное испытание, которое отнимает от вас возможность наслаждаться окружающим...»

    Почему же записки императрицы обрываются на этом дне? Ну, а если было продолжение? Наверняка оно должно было быть!

    Записки императрицы хранились в собственной Его Величества библиотеке, Николай I был с ними знаком, это бесспорно. Но, по словам одного из современников, которому нет оснований не верить, Николай любил «уничтожать многое, касающееся брата, и между прочим весь дневник императрицы Марии Федоровны». Так, может быть, он уничтожил также и продолжение записок Елизаветы Алексеевны?

    Николай I уничтожил документы, относящиеся к последним годам жизни своего старшего брата, и преимущественно те, которые были не официальными, а частными, семейными, интимными. А записки Елизаветы Алексеевны носили как раз частный, интимный характер. И они были уничтожены, так как заключали в себе нечто такое, что не должно было стать достоянием потомства.

    Если в этих рассуждениях есть ошибка, — размышляет Барятинский, — если, допустим, Елизавета Алексеевна прекратила свои записки именно на этом дне, то возникает вопрос: почему? Вот уж действительно заколдованный круг!

    Разорвать этот круг может одно лишь предположение, а скорее — уверенность: разговор 11 ноября заключал в себе что-то настолько серьезное, что побудило или императрицу прекратить свои записи, или, если записи велись и дальше, Николая I уничтожить продолжение их.

    Но это еще не все.

    Князь Волконский в своем журнале отметил под датой 9 ноября, что «император приказал... генерал-адъютанту барону Дибичу писать в Варшаву к цесаревичу (Константину), что, возвратясь из Крыму с лихорадкою, принужден не выходить из дома, дабы не увеличивать лихорадки». И тут же князь сделал приписку: «Сие распоряжение г. Дибичу дано было 11 ноября, а не 9-го».

    Как понять эту приписку? Не надо забывать, что дневник Волконского — официальный документ. Не мог же он ошибиться на два дня, приводя такое важное указание, как уведомление цесаревича императором о своей болезни. Нет, то была не ошибка, ошибиться Волконский не мог!

    Волконский вносит поправку: «11 ноября». Почему? Либо потому, что это число по каким-то причинам особенно сильно врезалось в его память, либо потому, что князю понадобилось «пригнать» день, когда государь дал распоряжение Дибичу, к дате особенно значительной, которая когда-нибудь в будущем могла бы быть поставлена в связь с другими датами и документами, — документами... до нас не дошедшими, по крайней мере в значительной их части.

    Но нам еще придется поговорить о князе Волконском как об одном из главнейших участников таганрогской драмы. Пока ограничимся лишь одним утверждением, совершенно бесспорным: официальный журнал Волконского был написан им... «пост-фактум»! И — по особому приказанию. Он помечен 7 декабря 1825 года и послан в Петербург статс-секретарю Г. И. Вилламову с препроводительным письмом, начинающимся такими словами: «Милостивый государь Григорий Иванович. Получив отношение Вашего Превосходительства из С.-Петербурга от 27-го ноября и во исполнение высочайшей воли государыни императрицы Марии Федоровны, мне объявляемой, спешу при сем доставить собранный собственно для себя журнал о болезни в Бозе почивающего покойного государя императора Александра Павловича, который полагал хранить драгоценным памятником нахождения моего при последнем конце жизни обожаемого мною монарха, при лице которого имел счастие быть ровно 29 лет. Из сего журнала ее императорское величество изволит усмотреть, что 14-го числа покойный государь император, казалось, не полагал себя в опасности и мало вообще изволил говорить, с того же числа память его начала совершенно увядать, и с трудом выговаривал слова, когда просил пить или чего другого...»

    Продолжение этого письма мы приведем чуть позже.

    Письмо Вилламова было послано из Петербурга 27 ноября и дошло до Таганрога не ранее 6 декабря. Даже экстра-почта не могла преодолеть такое расстояние скорее чем за 9—10 дней, даже известие о смерти государя пришло в столицу лишь на девятый день — 27 ноября, т.е. в тот самый день, когда Вилламов по распоряжению вдовствующей императрицы Марии Федоровны отправил Волконскому свое письмо.

    Что же получается? Мария Федоровна, человек, как известно, большого ума и такта, получив известие о кончине сына, немедленно, не успев даже погоревать и одного часа, думает о том, что необходимы официальные подробности о болезни и смерти Александра и приказывает статс-секретарю немедленно затребовать таковые — от кого? Не от генерал-адъютанта Дибича, не от лейб- медика Виллие, которые по положению своему являются лицами, к кому официальный запрос мог бы быть обращен в первую очередь, а к князю Волконскому, личному другу императора!

    Волконский теряется, получив письмо Вилламова, понимает смысл запроса Марии Федоровны, наскоро набрасывает «официальный журнал», путает подробности, не имея времени согласовать свои показания с показаниями других лиц, и отсылает его с приложением письма.

    «Скажут — это из области фантастики, — пишет В. Барятинский. — Нет. Какое же можно дать иное объяснение содержащимся в журнале противоречиям? А как объяснить изумительную поспешность Марии Федоровны получить официальный документ? Желанием как можно скорее узнать подробности о болезни сына? Но она ведь получала бюллетени о состоянии его здоровья. Журнал Волконского несомненно был составлен задним числом, наскоро и в силу особых обстоятельств».

    А другие документы?

    Первое место занимают, конечно, записки императрицы Елизаветы Алексеевны. Но — они обрываются на загадочном 11 ноября.

    Записки Виллие также составлены задним числом, хотя с явным желанием придать им вид написанных день за днем. Характерна в этом отношении фраза от 12 ноября: «Как я припоминаю...»

    Воспоминания доктора Тарасова написаны много лет спустя и публиковались в журнале «Русская Старина» лишь в 1871—1872 годах, и, как справедливо отмечает историк Шильдер, в них «все числа перепутаны и требуют поправок». Не следует также забывать, что, по собственному признанию, Тарасов был впервые приглашен к императору только 14 ноября вечером. Многие его свидетельства идут вразрез с другими данными, — это можно объяснить тем, что воспоминания написаны через сорок с лишним лет. Но уж никак нельзя допустить, чтобы и десятилетия спустя он мог исказить факты, относящиеся к 19 ноября. Как он мог забыть обстоятельства последних минут жизни государя? А между тем в описании этих последних минут он противоречит даже «Истории болезни» неизвестного автора.

    8
    Тело умершего оставалось в таганрогском дворце с 19 ноября до 11 декабря, затем было перенесено в собор Александровского монастыря и поставлено на катафалк, под балдахином, увенчанным императорской короной. В соборе по утрам и вечерам служили панихиды. Там тело оставалось до 29 декабря. В этот день печальная процессия двинулась из Таганрога на далекий север, в Петербург.

    Что же происходило в самом таганрогском дворце после рокового утра 19 ноября? Какие есть документы?

    Князь Волконский обрывает свой журнал на дне смерти. В письме статс-секретарю Вилламову он не сообщает никаких подробностей относительно того, что было во дворце после 10 часов 50 минут утра 19 ноября.

    Продолжим его письмо статс-секретарю.

    «...Касательно печальной церемонии, то я имел честь уведомить Ваше Превосходительство, что мною здесь выполнено по сие время; а вчера свинцовый гроб с телом поставлен в деревянный, обитый золотым глазетом и усыпанный шитыми императорскими гербами на том же катафалке под троном, в траурном зале. Сегодня (т.е. 7 декабря) надета порфира и золотая императорская корона. Когда окончен будет катафалк в церкви греческого монастыря, тогда тело перевезется туда, где останется впредь до высочайшего разрешения, ожидаемого из С.-Петербурга, на основании объявленного мне о том из Варшавы от 27 ноября повеления от его императорского величества государя императора Константина Павловича (Волконский не знал, что Константин Павлович уже давно отрекся от престола в пользу Николая Павловича, своего брата.). Мне необходимо знать, совсем ли отпевать тело при отправлении отсюда, или отпевание будет в С.-Петербурге, которое, если осмеливаюсь сказать свое мнение, приличнее полагаю сделать бы здесь, ибо хоть тело и бальзамировано, но от здешнего сырого воздуха лицо все почернело, и даже черты лица покойного совсем изменились, чрез несколько же времени еще претерпят; поэтому и думаю, что в С.-Петербурге вскрывать гроб не нужно, и в таком случае должно будет совсем отпеть, о чем прошу Вас испросить высочайшее повеление и меня уведомить через нарочного. Здоровье ее императорского величества вдовствующей государыни императрицы Елизаветы Алексеевны весьма посредственно. Вот уж несколько ночей кряду изволят худо оные проводить и чувствуют судороги в груди, принимая однако ж приписываемые г-ном Стоффрегеном лекарства. Ежедневно два раза присутствовать изволят у панихид. Фрейлине Валуевой и г-ну Стоффрегену объявлено, чтобы как можно подробнее доносили о здоровье ее императорского величества...

    Вашего Превосходительства покорнейший слуга к. Петр Волконский».

    А что происходило во дворце после смерти — так и не известно. Единственное указание: императрица ежедневно присутствовала на панихидах. Что ж, неужели не происходило никаких событий, прошло ведь столько дней до отправки письма 7 декабря!

    Это — первое, что удивляет в письме Волконского. А второе — настойчивость, с которой князь советует отпеть тело в Таганроге и, в связи с этим, — фраза: «лицо все почернело и даже черты лица покойного совсем изменились, чрез несколько же времени еще претерпят».

    Что черты лица «изменились» — это подтверждают и другие документы, но что «лицо все почернело» и что «чрез несколько же времени (т.е. при перевозе тела в Петербург) еще претерпят», — таких сведений нет ни у кого другого, — ни в записках, ни в воспоминаниях, и даже противоречат им.

    Обратим внимание: Волконский, верный друг государя, настаивает на том, чтобы гроб был запаян в Таганроге и более не открывался.

    А вот другие документы, относящиеся ко времени после трагических событий 19 ноября.

    Лейб-медик Виллие сделал такую запись 20 ноября: «Как скоро его величество скончался, даже до того, некоторые лица удостоверились в вещах и в короткое время бумаги были запечатаны».

    Маловато и — много!

    «Некоторые лица» даже до того как государь скончался, «удостоверились в вещах» и опечатали бумаги.

    Картина, нарисованная Виллие, не совсем похожа на ту, которую нарисовал доктор Тарасов: «Все светские и придворные стояли в опочивальне во всю ночь и ожидали конца этой сцене, который приближался ежеминутно».

    «Некоторые лица» — это определение заставляет скорее думать, что в момент кончины в спальне никого не было, кроме императрицы, как о том сообщает автор «Истории болезни» и о чем можно заключить также и из записок самого Виллие (от 19 ноября), и из журнала князя Волконского, который умалчивает о лицах, присутствовавших в роковую минуту, и говорит лишь об императрице, закрывшей глаза покойнику.

    И еще: Виллие, прекрасно знавших всех придворных, употребляет такое абстрактное выражение, как «некоторые лица». Странно, почему он не называет их по именам? Это могли быть: Волконский и Дибич — по занимаемому положению. И действительно, в письме Дибича на имя Константина Павловича от 19 ноября можно прочесть: «Вместе с князем Волконским мы укрыли бумаги императора».

    А что сталось с императрицей?

    20 ноября она уехала из дворца в частный дом Шихматовых, где и оставалась до 29 ноября, а затем возвратилась во дворец. В связи с ее пребыванием у Шихматовых уместно упомянуть о двух письмах неизвестного лица из семьи Шихматовых — к матери и брату.

    В них с чужих слов рассказывается о болезни и смерти императора; в общих чертах их содержание согласуется с данными других документов. Но есть в них нечто новое.

    «18-го поутру прислал князь Волконский к моему зятю просить, чтобы он приготовил свой дом на случай всеобщего несчастья для императрицы, которую они располагали перевезти к нам... Сию минуту пришла моя женщина из дворца сказать нам, что, слава Всевышнему, нашему государю императору сделалось лучше, и сейчас взяли здешнего штаб-лекаря Александровича... ибо он в моем доме пользует двадцать лет и особливо горячки чудесным образом лечит...» И еще: «Императрицу до сих пор милосердный Бог укрепляет, которую просили переехать к нам в дом, на что она не хотела согласиться и сказала князю Волконскому: «Я уверена, что вы разделяете со мной мое несчастье, но неужели вы думаете, что меня привязывала одна корона к моему мужу?

    Я прошу вас не разлучать меня с ним до тех пор, покуда есть возможность», после чего никто ее не смел просить и она оставалась целый день одна в своих комнатах и ходила беспрестанно к телу без свидетелей... На другой день опять просил ее князь переехать к нам в дом, хоть на несколько дней, на что она согласилась, и уже 4-й день у нас...»

    Оставим в стороне сообщение о докторе Александровиче, которого никто в официальных документах не упоминает, а также двусмысленную фразу императрицы, обращенную к Волконскому. Нельзя, однако, не обратить внимание на то весьма странное указание, что еще утром 18-го, когда, согласно записи Волконского в журнале, «государь стал немного посильнее, что и продолжалось до вечера», тот же Волконский просит Шихматовых приготовить их дом для императрицы. Припомним, кстати, что в ночь с 17-го на 18-е Волконский «в первый раз завладел» постелью Виллие, чтобы «быть ближе к императору».

    Есть и другие документы, и первое место среди них занимают письма Елизаветы Алексеевны к ее матери, маркграфине Баденской и к вдовствующей императрице Марии Федоровне. Не будем утомлять читателя цитированием этих писем, скажем только, что в них выражается приличествующая случаю скорбь, и ничего другого императрица не могла, конечно, написать. Можно обратить внимание лишь на одну фразу в письме к Марии Федоровне от 19 ноября: «Пока он останется здесь — и я останусь, а когда он уедет, уеду и я, если это найдут возможным». Что имела в виду императрица, написав «если это найдут возможным»? Кто найдет возможным? Вряд ли можно подразумевать при этом врачей, так как если бы Елизавета Алексеевна видела возможное препятствие к своему отъезду из Таганрога одновременно с телом покойного в совете врачей (в связи с ее нездоровьем), она, вероятно, написала бы: «если врачи найдут возможным», или, еще вернее, «если позволит состояние моего здоровья». Надо полагать, императрица имела в виду не врачей, а кого-то другого — одно или несколько лиц, от распоряжения которых зависел дальнейший распорядок дел в связи с событием 19 ноября.

    К событиям первых дней, последовавшим за смертью, относятся еще два документа: рапорт Дибича Константину Павловичу от 19 ноября и Акт о кончине императора того же числа.

    В рапорте Константину Павловичу Дибич сообщал: «С сердечным прискорбием имею долг донести Вашему императорскому величеству (Дибич также не знал об отречении Константина Павловича), что Всевышнему угодно было прекратить дни августейшего нашего государя императора Александра Павловича сего ноября, 19-го дня, в 10 часов 50 минут пополуночи здесь, в городе Таганроге. Имею честь представить при сем акт за подписанием находившихся при сем бедственном случае генерал-адъютантов и лейб-медиков».

    Акт о кончине подписали член Государственного совета генерал-адъютант князь Петр Волконский, начальник Главного штаба генерал-адъютант барон Дибич, тайный советник лейб- медик баронет Яков Виллие и действительный ст. советник лейб-медик Конрад Стоффреген. С акта о кончине был сделан перевод на французский язык, причем под французским текстом стоят не четыре, как под русским, а пять подписей: еще и подпись генерал-адъютанта Чернышова. Такое разночтение удивляет и невольно наводит на мысль, что для «заграницы» требовалось увеличить количество подписей — для большей, так сказать, убедительности...

    Следующий документ — протокол вскрытия тела, составленный 20 ноября. Среди девяти подписей, стоящих под протоколом, значится и подпись доктора Тарасова (пятая подпись: «Медико- хирург надворный советник Тарасов»), Это несомненно один из важнейших документов, с которым приходится считаться.

    Протокол этот надо дополнить строками из воспоминаний Н.И. Шенига, состоявшего при бароне Дибиче по квартирмейстерской части. Речь идет о бальзамировании тела.

    «21 числа, поутру в 9 часов, — пишет Шениг, — по приказанию Дибича отправился я, как старший в чине из числа моих товарищей, для присутствия при бальзамировании тела покойного государя. Вошед в кабинет, я нашел его уже раздетым на столе, и четыре гарнизонных фельдшера, вырезывая мясистые части, набивали их какими-то разваренными в спирте травами и забинтовывали широкими тесьмами... Они провели в этом занятии всю ночь, с той поры как Виллие вскрыл тело и составил протокол... Кроме вышеназванных лиц и караульного казацкого офицера никого не только в комнате, но и во всем дворце не было видно... Доктора жаловались, что ночью все разбежались (!)...»

    Казалось бы, по поводу протокола вскрытия не может быть разногласий в его оценке. Однако одно обстоятельство дает основание утверждать, что мы имеем дело с подлогом.

    Как свидетельствует Шениг, протокол был составлен лейб- медиком Виллие. Между тем в своих воспоминаниях доктор Тарасов утверждает, что протокол был составлен им, Тарасовым. Не ошибся ли Шениг, приписывая авторство протокола вскрытия Виллие как старшему по чину из присутствовавших медиков? Может быть. Но не в этом дело. Дело в том, что Тарасов утверждал, что хоть он и составлял протокол, но не подписывал его. А ведь под протоколом среди других стоит и его подпись (пятая!). Не мог же, работая над воспоминаниями, забыть Тарасов такого факта — подписывал он протокол или нет! Это исключено. Тогда возникает вопрос: каким образом его подпись появилась под протоколом? То, что подпись его была необходима, — не вызывает сомнений, это очевидно, поскольку Тарасов был в медицинском мире ближайшим после Виллие лицом к Александру Павловичу, и отсутствие его подписи выглядело бы более чем странным.

    И вот подпись его появилась — без его ведома! И он об этом не знал, ибо, когда он писал свои воспоминания, подлинник протокола с «его» подписью давно уже лежал в архиве.

    Возникает и другой вопрос: а почему Тарасов не подписал протокол? Отказался?

    Известно, что князь Волконский поручил ему бальзамировать тело покойного, Тарасов отверг это предложение, мотивируя свой отказ «сыновним чувством и благоговением к императору».

    Конечно, такая мотивировка была ничем иным, как маской, прикрывавшей настоящую причину, — ту самую, по которой он отказался подписать и сам протокол. В чем же состояла причина? Это загадка, которую трудно разгадать, если принять официальную версию таганрогской драмы. Но — мы еще вернемся к этому вопросу.

    Что же представлял собой сам протокол о вскрытии?

    Анализируя этот документ, многие исследователи приходят к выводу, что вскрыт был труп именно умершего императора. А что касается болезни, унесшей в могилу Александра I, то категорически утверждают, что это был типичный брюшной тиф.

    Предоставим слово В. Барятинскому, автору книги «Царственный мистик»:

    «Что касается меня, то, не обладая познаниями в медицине, я поступил следующим образом для правильной оценки протокола. Я сделал несколько копий протокола и разослал их выдающимся представителям русского медицинского мира с препроводительным письмом следующего содержания:

    «Обращаюсь к Вам с большой просьбой, в исполнении которой, надеюсь, Вы мне не откажете. Я в настоящее время занят одним историческим исследованием, и мне, между прочим, попался один документ, представляющий собой протокол вскрытия тела некоего лица, умершего в первой половине XIX столетия, чем и объясняется стиль этого документа. Будьте добры, прочтите этот протокол... так же как и некоторые к сему примечания и напишите мне Ваше беспристрастное заключение: от какой причины (болезни или случайности) этот человек мог скончаться. Я буду крайне признателен Вам за скорейший ответ».

    В примечаниях указывались предполагаемые причины смерти: 1) брюшной тиф; 2) сотрясение мозга от несчастного случая; 3) малярия; 4) жестокое обращение (телесные наказания).

    В. Барятинский получил четыре ответа, представляющих несомненный интерес.

    Доктор Н.И. ЧИГАЕВ: «На основании присланного протокола можно сделать весьма сомнительные предположения. Из всего отмеченного в протоколе можно предположить, что смерть последовала от удара, т.е. от кровоизлияния в мозг, но была ли тому причиной болезнь или несчастный случай — из протокола не видно... Тиф нужно исключить, т.к. при брюшном тифе обычно бывают изменения в селезенке, опухание кишечных желез и язвы на них. Малярия тоже влечет увеличение селезенки... Мое заключение не полно, но иначе и быть не может, т.к. протокол далек от научного описания и очень краток».

    Доктор М.М. МАНАСЕИН: «Протокол составлен не соответственно научным требованиям, так что причину смерти установить нельзя. Менее всего она могла бы зависеть от приведенных вами в 1 и 3-м номерах, так как 1) при брюшном тифе должны быть изменения в кишечнике и увеличение селезенки; 2) при малярии же — резкое увеличение последней, равно как исхудание в том и другом случае, а тут везде жир; при номерах 2 и 4-м (т.е. сотрясение мозга, жестокое обращение) характерны более или менее явные следы, а их нет...»

    Хирург доктор К.П. ДОМБРОВСКИЙ: «Извините, что отвечаю Вам несколько поздно, но для того, чтобы дать более определенный ответ, мне нужно было показать протокол анатому- патологу. Данные, сообщаемые в протоколе, слишком недостаточны, чтобы определить причину смерти. На основании описания органов можно только с уверенностью сказать, что смерть произошла не от брюшного тифа и не от малярии... Данные же, приводимые относительно полости черепа и мозга, также слишком незначительны и не полны, чтобы усмотреть в них причину смерти».

    Хирург доктор В.Б. ГЮББЕНЕТ: «...Из протокола вскрытия никак нельзя допустить смерть от тифа или малярии».

    Итак, как бы ни были скудны данные протокола вскрытия, со всей очевидностью можно заключить, что смерть не могла произойти ни от брюшного тифа, ни от малярии («крымской лихорадки»). Таким образом, протокол вскрытия коренным образом подрывает доверие к официальной версии таганрогской драмы!

    9
    11 декабря тело было перевезено из дворца в собор Александровского монастыря, где и оставалось восемнадцать дней. 29 декабря печальный кортеж двинулся в Петербург по маршруту Харьков — Курск — Орел — Тула — Москва.

    Императрица Елизавета Алексеевна не сопровождала тело, она оставалась в Таганроге до 21 апреля 1826 года. Перед выступлением печальной процессии императрица сказала доктору Тарасову:

    — Я знаю всю вашу преданность и усердную службу императору и поэтому никому другому, а именно вам поручаю наблюдать за сохранением тела. Проводите гроб до самой могилы!

    Общее наблюдение за кортежем было поручено графу Орлову- Давыдову. Это задание было не из легких. Немедленно вслед за тем, как стало известно о кончине императора, по всей России, как уже отмечалось выше, внезапно распространились слухи, что император не умер, а скрылся, что в гробу везут неизвестно чей труп. Что послужило распространению таких слухов, сказать трудно, но факт остается фактом: слухи приняли угрожающие размеры. Опасались даже, что народ потребует вскрытия гроба, и граф Орлов- Давыдов, как пишет в своих воспоминаниях Тарасов, «наблюдал везде строгий порядок и военную дисциплину».

    3 февраля процессия прибыла в Москву. От Подольской заставы до центра города по обеим сторонам дороги стояли войска — с ружьями! Когда гроб был поставлен в Архангельский собор, народу собралось видимо-невидимо. Были приняты меры предосторожности: в 9 часов вечера запирали ворота Кремля и у каждого входа стояли заряженные пушки. По городу всю ночь ходили военные патрули...

    В официальном рапорте на имя барона Дибича граф Орлов- Давыдов сообщал, что во время пути до Москвы гроб не вскрывали. Впервые он был вскрыт на пути из Москвы на север на втором ночлеге в селе Чашошкове 7 февраля в 7 часов вечера. Второй осмотр был проведен по выступлении из Новгорода. Третий и последний — в деревне Бабине по приказанию императора Николая I.

    По этому поводу лейб-медик Виллие пишет: «Сегодня 26 февраля в 7 часов пополудни я производил осмотр блаженной памяти императора Александра. Раскрыв его до мундира, я не нашел ни малейшего признака химического разложения... Мускулы были крепки и тверды и сохранили свою первоначальную форму и объем. Поэтому я смею утверждать, что тело находится в совершенной сохранности, и мы обязаны этим удовлетворительным результатам точному соблюдению во время пути необходимых мер предосторожности».

    28 февраля процессия приблизилась к Царскому Селу. Ее встретил император Николай I, великий князь Михаил Павлович, принц Вильгельм Прусский, принц Оранский, высшие чины двора, духовенство и жители Царского Села. Гроб был поставлен во дворцовой церкви.

    1 марта князь А.Н. Голицын вызвал к себе доктора Тарасова:

    — Можно ли открыть гроб и может ли императорская фамилия проститься с покойным императором?

    Тарасов ответил утвердительно и заверил князя, что тело в полном порядке, так что гроб можно открыть даже для всех. В своих воспоминаниях он пишет: «Потом он сказал, что император приказал мне, чтобы в двенадцать часов ночи я при нем, графе Орлове-Давыдове, со своей аккуратностью открыл гроб и приготовил все, чтобы императорская фамилия могла вся, кроме царствующей императрицы, которая тогда была беременна, родственно проститься с покойным. В 11 часов вечера священник и все дежурные были удалены из церкви, а при дверях, вне оной, поставлены были часовые. Остались в ней: князь Голицын, граф Орлов-Давыдов, я и камердинер покойного императора Завитаев. По открытии гроба я снял атлацный матрас из ароматных трав, покрывавший все тело, почистил мундир, на который пробилось несколько ароматных специй, переменил на руках императора белые перчатки (прежние несколько изменили свой цвет), возложил на голову корону и обтер лицо, так что тело представлялось совершенно целым и не было ни малейшего признака порчи. После этого князь Голицын, сказав, чтобы мы оставались в церкви за ширмами, поспешил доложить императору. Спустя несколько минут вся императорская семья с детьми, кроме царствующей императрицы, вошли в церковь при благоговейной тишине, и все целовали в лицо и в руку покойного... При выходе императорской фамилии я снова покрыл тело ароматным матрацем и, сняв корону, закрыл гроб по-прежнему. Все дежурные и караул были снова введены в церковь и началось чтение Евангелия».

    Оставляя в стороне вопрос, насколько успешно мог наблюдать Тарасов из-за ширм за всем, что происходило в церкви, отметим следующее показание прусского генерала фон Герлаха, записанное им со слов принца Вильгельма, при особе которого он состоял: «Императрица Мария Федоровна несколько раз поцеловала руку усопшего и говорила: «Это же мой любимый сын, мой дорогой Александр!» Трижды она возвращалась к гробу и подходила к телу».

    5 марта тело было перевезено из Царского Села в Чесму, где под наблюдением Тарасова его переложили в другой гроб, а на следующий день перевезли и поставили в Казанском соборе. Здесь оно оставалось в течении семи дней, причем император Николай I запретил открывать гроб «для жителей столицы» и, как пишет Тарасов, «кажется единственно по той причине, что цвет лица государя был немного изменен в светло-каштановый».

    Приводя эту догадку Тарасова, историк Н.К. Шильдер сопоставляет слова доктора со словами Волконского из письма статс- секретарю Вилламову: «ибо хотя тело и бальзамировано, но от здешнего сырого воздуха лицо все почернело и даже черты лица покойного совсем изменились...»

    13 марта 1826 года разыгрался эпилог таганрогской драмы.

    В одиннадцать часов дня, в сильную метель, погребальное шествие направилось из Казанского собора в Петропавловскую крепость. В тот же день прошло отпевание. Во втором часу пополудни пушечные залпы известили миру, что государь император предан земле.

    10
    «Итак, — пишет В. Барятинский, — пора суммировать вышеизложенное и сделать вполне определенные выводы — хотя бы по тем двум вопросам, которые были поставлены выше: имел ли Александр намерение отречься от престола и если он имел такое намерение, то привел ли он его в исполнение, находясь в Таганроге, или же действительно умер там, не осуществив задуманного?

    Первый вопрос разрешен без труда, да он никогда ни у кого не вызывал сомнений. Что касается второго вопроса, то с полным беспристрастием, взвешивая все «за» и «против», можно ответить утвердительно: да, император Александр I воспользовался своим пребыванием в Таганроге и легким недомоганием, чтобы привести свой план в исполнение. Он скрылся, предоставив хоронить чье-то чужое тело».

    Автор «Царственного мистика» приводит несколько доводов, позволивших ему прийти к такому убеждению.

    1. Постоянные противоречия, встречающиеся во всех документах, относящихся к таганрогской драме. А между тем эти документы должны были бы согласовываться даже в мелких подробностях. Ни один из документов не содержит таких точных важнейших сведений о кончите императора, как обстоятельства, при которых наступила смерть, число лиц, присутствовавших при ней, поведение императрицы и т.д.

    2. Исчезновение продолжения записок императрицы Елизаветы Алексеевны после 11 ноября. Записки эти, несомненно, были писаны также задним числом, на что указывает хотя бы такая фраза, как «он посмотрел с тем самым видом, который я наблюдала позже в ужасные минуты».

    3. Заведомо подложная подпись доктора Тарасова под протоколом вскрытия тела, потому что нельзя же в самом деле допустить, что Тарасов лгал в своих воспоминаниях, утверждая, что он протокола не подписывал.

    4. Странное и тревожное настроение и не менее странные поступки императрицы Марии Федоровны, императора Николая I и князя Волконского с Вилламовым, скороспелый и несомненно задним числом написанный «официальный дневник» князя; запрещение Николая I открыть гроб для народа в Казанском соборе; неуместные повторные восклицания Марии Федоровны в Царском Селе: «Это же мой любимый сын, мой дорогой Александр!». Почему бы матери при виде тела собственного сына понадобилось повторять такие слова, производящие впечатление: «Да право же, это он!»

    5. Немедленно после смерти распространившиеся слухи, что «везут чужое тело». Ведь почему-то такие слухи возникли! А ведь этот слух необычный. Кончина монарха часто порождает всякие пересуды и всевозможные комментарии, но только таганрогская драма породила такой слух. И слух этот, очевидно, показался народу настолько правдивым, что хотели насильно вскрыть гроб, а властям — настолько опасным, что в московском Кремле по вечерам у ворот ставили пушки, а ночью по городу ходили патрули.

    6. Протокол вскрытия тела. Врачи, давшие ответы на просьбу В. Барятинского, были известны на всю Россию, а некоторые и за границей. Редкое единодушие, с которым они отрицают возможность смерти от брюшного тифа или малярии, несомненно убеждает, что в Таганроге было вскрыто тело не Александра...

    7. Поведение самого императора, начиная с отъезда из Петербурга, его отдельные фразы и намеки. Вспомним хотя бы некоторые из них: «Я скоро переселюсь в Крым и буду жить частным человеком. Я отслужил 25 лет, и солдату в этот срок дают отставку». 14 ноября, отказавшись от лекарств, Александр сказал лейб-медику Виллие: «Надеюсь, вы не сердитесь на меня за это. У меня — мои причины». В тот же день он просил духовника: «Прошу исповедать меня не как императора, а как простого мирянина».

    Удивляет еще одно обстоятельство. После беседы с духовником, а беседовал он еще когда «болезнь» не предвещала ничего трагического, — он за все последующие четыре дня ни разу не выразил желание видеть священника и при «кончине его» священник также не присутствовал. Это совершенно не похоже на Александра, который, если бы он действительно умирал, конечно, потребовал бы к себе духовное лицо. Да и близкие к нему люди, то есть императрица и князь Волконский, несомненно, послали бы за священником — хотя бы для того, чтобы прочитать отходную молитву.

    Естественно возникает весьма существенный, пожалуй, щекотливый вопрос: если император привел свое намерение в исполнение и скрылся, то как и при каких обстоятельствах он мог это сделать?

    Великий князь Николай Михайлович в своей книге «Легенда о кончине Александра 1» приводит разговор (в его присутствии) между историком Н.К. Шильдером и одним лицом, про которое великий князь пишет, что не имеет права его назвать. Это лицо, возражая историку «по целой серии его мистических загадок», сказало: «Я допускаю возможность всех ваших предположений по поводу исчезновения Александра, кроме одного, самого основного и которое мне кажется недопустимым. Как вы допускаете, чтобы можно было подменить тело императора?!» Приводя эту фразу, Николай Михайлович добавляет: «Должен и я всецело присоединиться к этому мнению и сказать, что более чем сомнительно допустить возможность подмены покойника, когда этим покойником является русский государь».

    В том-то все и дело! Подменить труп простого человека — задача нелегкая, пожалуй, невозможная: возникает масса различных юридических, полицейских, врачебных и иных препятствий. Но подменить тело императора, когда он сам этого желает — это не может встретить ни малейших препятствий. Александру достаточно было посвятить в свою тайну трех-четырех лиц, которые, распределив между собой степень участия, должны были только найти подходящего покойника, чтобы положить его в гроб вместо императора, затем своим образом действий заставлять других, непосвященных, принимать ложь за истину и, наконец, хранить молчание.

    Где-то в далеком Таганроге, в небольшом доме, при малочисленном составе свиты и прислуги, большинство которой даже не находилось во дворце, при мало-мальской осмотрительности и осторожности вся эта мистическая драма могла быть разыграна без сучка, без задоринки, не возбуждая ни в ком ни малейшего подозрения. Но, видимо, разыграна она была не во всем удачно: кто-то или не справился со своей задачей, или проговорился, или что-то прошло не совсем гладко. Возникли подозрения, поползли сразу же тревожные слухи.

    Кто могли быть лица, которых император посвятил в свою тайну и без помощи которых он не мог привести свой план в исполнение? Такими лицами были: императрица Елизавета Алексеевна, ближайший друг государя генерал-адъютант князь Волконский и — один из врачей — лейб-медик Виллие либо доктор Тарасов, а может быть, и оба медика. Участие этих трех-четырех лиц было крайне необходимо!

    Что же указывает, прямо или косвенно, на их пособничество?

    Итак, первая среди названных сообщников — Елизавета Алексеевна.

    Для полноты картины надо сделать небольшое отступление.

    Когда возник вопрос о приискании Александру невесты, Екатерина II вызвала в Петербург двух принцесс Баден-Дурлах, тетка которых была первой женой Павла. В конце 1792 года принцессы прибыли в Петербург и остановились во дворе покойного Потемкина. Их приняла Екатерина, состоялись смотрины. Александру понравилась старшая из принцесс, и 9 октября сыграли свадьбу — с необычной для того времени помпой... Александру было в то время шестнадцать лет, молодой жене — пятнадцать. Великая княгиня была прекрасна, элегантна, отличалась чистотой нрава, острым умом и талантом, а также изысканным вкусом, скромностью, до- бродушностью и преданностью. Так отзывался о молодой супруге Елизавете Алексеевне сам Александр, будущий император.

    Вначале казалось, что брак будет счастливым. Но Александр был непостоянен — его тянуло к другим женщинам и дошло до того, что молодые супруги жили отдельно. Любовные похождения великого князя были многочисленны. Но пленила его одна женщина, которой он оставался верен почти до конца жизни. Это была жена друга его молодости, Дмитрия Нарышкина, — Мария Антоновна. Увидев ее в первый раз, Александр влюбился и — немедленно добился успеха.

    Результатом их связи было трое детей, все они, естественно, были Нарышкины, хотя обманутый муж прекрасно знал, кто отец «его» детей... Одну из дочерей, Софью, Александр очень любил, впоследствии он сделал ее графиней. Она умерла рано, семнадцати лет, чуть не дожив до свадьбы с графом Андреем Шуваловым.

    Впрочем, Мария Антоновна изменяла не только мужу, но и любовнику. Узнав об этом, Александр порвал с ней связь, и стоит лишь удивляться той любви и преданности, с которыми Елизавета Алексеевна приняла легкомысленного и заставившего ее страдать супруга. Но было уже поздно. Ничто не связывало ее с Александром, кроме того, что называется приличиями — чисто, впрочем, внешними. У каждого из супругов была своя жизнь, свои радости и печали... И вот внезапно, после многолетнего отчуждения, разыгрывается идиллия таганрогского уединения. Трудно сказать, было ли это со стороны Александра желание оставить в душе супруги хорошее по себе воспоминание, либо им руководило просто стремление в нужную минуту иметь рядом надежного человека, который «не выдаст». Загадка, ответ на которую супруги в разное время унесли в могилу. Вероятнее всего, в поездке в Таганрог сыграло роль и то и другое. На это указывают и образ действий императора, и письма императрицы.

    Тут опять вступает в памяти пресловутое 11 ноября. Вспомним: «Виллие был весел, он сказал мне, что у императора жар, но что я должна войти, что он не в таком состоянии, как накануне».

    Супруги имели продолжительный разговор, содержание его неизвестно. Но в тот же день императрица писала матери, маркграфине Баденской, письмо, поражающее загадочностью: «Где убежище в этой жизни? когда вы думаете, что все устроили к лучшему и можете вкусить этого лучшего, является неожиданное испытание, которое отнимает у вас возможность наслаждаться окружающим...»

    Туманные, полные пессимизма слова. Что за «неожиданное испытание»? Ведь не легкое же недомогание (по официальным показаниям) государя было этим испытанием!

    Странным кажется ее пребывание в доме Шихматовых, куда она переехала 20 ноября и находилась там до 29-го. Если предположить, что ее удалили из дворца только на время вскрытия и бальзамирования тела, то почему она оставалась там так долго, ведь эти операции продолжались всего два дня? Если бы она оставалась у Шихматовых до 11 декабря, это можно было бы объяснить ее желанием возвратиться во дворец после того, как тело будет перевезено в собор.

    Наконец, в письмах к своей матери и свекрови она выражает желание оставаться в Таганроге, «пока он останется, а когда он уедет, и я уеду». Так почему она не сопровождала тело в Петербург, а оставалась в Таганроге еще четыре месяца? Известно, что в те дни здоровье ее было вполне удовлетворительным, она всем распоряжалась, ездила на панихиды, «почерк ее стал тверже», как отмечал Николай I в частном письме к Волконскому.

    Безусловно, все эти факты не дают повода категорически утверждать, что Елизавета Алексеевна принимала участие в исчезновении супруга. Таких доказательств нет. Если они и были, то их просто-напросто уничтожили. Но можно смело делать предположение, что императрица была — и не могла не быть! — посвящена в тайну Александра.

    А князь Петр Михайлович Волконский?

    Мы уже знаем о его переписке с статс-секретарем Вилламовым, о его настойчивом совете закрыть гроб в Таганроге, о посещении утром 18 ноября дома Шихматовых, после того как он «впервые завладел постелью Виллие, чтобы быть поближе к императору».

    Но есть еще два существенных обстоятельства. Известно, что князь оставил после себя обширный архив дневников, записок, всевозможных документов. Часть этого архива, не представляющая никакого интереса, оказалась в собственной Его Величества библиотеке, а другая, большая часть, исчезла бесследно и была, вероятно, уничтожена Николаем Павловичем.

    И второе. Представляют интерес письма жены Волконского к императрице Марии Федоровне. Письма сохранились, к счастью, они опубликованы историком Н.К. Шильдером в приложениях к четвертому тому его труда «Император Александр I».

    Княгиня Софья Волконская приехала в Таганрог после 19 ноября — примерно в половине декабря.

    В письме от 26 декабря она, между прочим, пишет: «Кислоты, которые были применены для охраны тела, сделали его совершенно темным. Глаза значительно провалились; форма носа наиболее изменилась, так как стала немного орлиной».

    Это совсем не соответствует запискам Тарасова, но зато вполне совпадает с показаниями самого Волконского.

    В письме от 29 декабря (когда гроб с телом был перевезен в собор) княгиня констатирует, что «императрица присутствовала при последней службе и без посторонней помощи подошла к гробу», что указывает, между прочим, на вполне удовлетворительное состояние здоровья Елизаветы Алексеевны. Но самым интересным и загадочным является послание вдовствующей императрице Марии Федоровне от 31 декабря. Да простит нас читатель, но просто необходимо привести часть этого письма.

    «Я осмеливаюсь снова взяться за перо, чтобы передать Вам, государыня, с хорошей оказией подробности, о которых узнала во время моего путешествия. Я сейчас же испытала чувство сожаления, что Ваше величество не узнали о них прежде, так же как и обо всех других письмах моего мужа, которые предшествовали этим, и здесь мое сожаление еще возросло после всех новых данных, которые я узнала, и после того, что я убедилась, что несколько лиц, приближенных к императору, подозревали и скрывали вещь, которую мой муж мог один заметить более несомненно, чем другие. С его столь преданным сердцем, любившем императора в течении 29 лет кряду, с полным самоотречением, он не мог менее чем кто- либо другой — по крайней мере я так думаю — ошибиться по поводу того, что происходило в его прекрасной душе. Благосклонность, с которой Вы соизволили, государыня, выслушать меня по поводу отрывка из одного письма моего мужа, которое я по тогдашним обстоятельствам предпочла не показывать Вам во всей его полноте; та доброта, с которой Вы изволили мне ответить, и от которой, несмотря на тот момент, ничто не ускользало, останется в моей памяти, пока я буду жива; и потому я говорю самой себе теперь, что я не должна бояться ознакомить с моими письмами (т.е. мной полученными) мать наших государей, которая не посетует на меня за мое решение сообщить ей известие тяжелое, но которое она сможет доверить тому, который, быть может, найдет для себя выгодным узнать интимное наблюдение, сделанное над душевным настроением нашего возлюбленного императора. Я должна добавить, что мой муж не знает и никогда не узнает, что я пишу это письмо и что я пересылаю Вам, государыня, его письма, содержащие в себе сообщения, которые он никогда не подумает Вам сделать. Но меня утешает мысль, что то, что он видел и что составляет его глубокое убеждение по этому поводу, не будет утеряно; я осмеливаюсь Вам это доверить и Вы сделаете из этого то употребление, которое небо, Ваша мудрость и Ваше знание нашего нового государя Вам подскажут. Умоляю Вас, государыня, сохранить для меня эти последние письма моего мужа о несчастий с нами случившемся, или же, если Ваше величество сочтет лучшим — передать их запечатанными моей матери...» «Прошу Вас видеть, государыня, в этом письме... мое преклонение перед Вашей добродетелью, мою веру в Вашу душевную силу, а также уверенность, что Вы никогда никому не откроете содержание этого письма».

    Что все это означает? Какие данные, о чем княгиня узнала? Что подозревали и скрывали приближенные к Александру лица? Какие письма своего мужа княгиня Волконская читала и пересылала императрице Марии Федоровне? Кто мог найти для себя выгодным знать интимные наблюдения Волконского?

    Одно несомненно: речь идет о какой-то важной тайне, о которой Волконский был более осведомлен, чем другие окружавшие императора лица. Однако эти лица тоже что-то подозревали, и их подозрения явились неприятной неожиданностью. Очевидно также, что тайна была интимного характера, а не политического и не имела отношения к каким-либо революционным или военным заговорам, так как в последнем случае главным лицом, обо всем осведомленным, был бы не Волконский, а барон Дибич. Кроме того, тайна эта несомненно касалась пребывания государя в Таганроге: это явствует из самого письма княгини Волконской, — она пишет о письмах, полученных из Таганрога, от мужа, о данных, собранных ею по дороге, о приближенных к императору, очевидно, находившихся в Таганроге.

    А какая тайна могла быть у Александра в бытность его в Таганроге? Ведь известно все, связанное с его пребыванием в этом городе. Одного мы не знаем — содержания его частных бесед с императрицей, Волконским, Виллие и Тарасовым. Только они неоднократно оставались с ним с глазу на глаз...

    Какую роль могли играть в исчезновении Александра лейб- медик Виллие и доктор Тарасов?

    Привлечение к «делу» одного из них, а может быть, и обоих было крайне необходимым.

    Выходец из Шотландии, спокойный и сдержанный Виллие мало чем себя выдал, разве что своим дневником, написанным задним числом, да согласием совершенно стушеваться после подписания протокола вскрытия тела до самого привоза тела в Бабино. По тому официальному положению, какое он занимал, он, конечно, должен был играть первенствующую роль в событиях после 20 ноября, между тем о нем никто нигде не упоминает, и даже наблюдение за перевозом тела Елизавета Алексеевна поручила не ему, а Тарасову. Это настолько удивительно, что можно было подумать, что Виллие вообще куда-то исчез после драматических событий во дворце. Но тем не менее он оставался в Таганроге, а затем следовал с печальным кортежем до Петербурга.

    А какую роль играл доктор Тарасов? Документально известно лишь следующее: Тарасова позвали к императору лишь 14 ноября; он отказался вскрывать и бальзамировать тело, но составил протокол вскрытия, который, однако, отказался подписать, следствием чего явилось появление его заведомо подложной подписи; императрица поручила ему, Тарасову, наблюдать за телом во время перевозки на север — до погребения. Добавим к этому, что он является автором воспоминаний, в которых почти все время противоречит авторам других официальных документов и которые были напечатаны в «Русской Старине» в 1871—1872 годах— как раз в тот самый период, когда получили распространение слухи о тождестве Александра и Федора Кузьмича.

    Можно предполагать, что Тарасов был посвящен в тайну, но лишь в последнюю минуту. Не обладая хладнокровием и выдержкой своего шотландского коллеги, он, возможно, «заартачился» и выразил свой протест именно отказом подписать протокол и проводить бальзамирование, но его, видимо, «уговорили», тем более что он и поделать ничего не мог против воли императора и таких лиц, как императрица, Волконский и Виллие. Для того же, чтобы его окончательно «задобрить», ему и дали почетное задание — следить за сохранностью покойного, обязав его, таким образом, хранить молчание.

    Впрочем, это лишь предположения...

    11
    Но если Александр остался жив, то чье тело было похоронено в Петропавловской крепости? Вопрос второстепенный, но все же, все же...

    В большом городе, каким является Таганрог, в конце концов не трудно было подобрать более или менее подходящего покойника — при твердо выраженной воле императора. Поиски, надо полагать, велись с 11 ноября, когда состоялся последний разговор Александра с императрицей, и закончились (предположительно) 18 ноября, когда Волконский «завладел» постелью Виллие, «чтобы быть поближе к императору». Можно представить себе такую картину: перебравшись поближе к императору, Волконский обговаривает последние детали плана, отправляется в дом Шихматовых и договаривается о переезде туда императрицы.

    19 ноября утром Александр «умер» в присутствии одной лишь императрицы, в то время как Волконский и Дибич (ни во что, конечно, не посвященный) заблаговременно опечатывают бумаги Александра. Привоз чужого тела состоялся, надо полагать, в ночь с 19 на 20 ноября, а может быть, и раньше. Между прочим, и это весьма любопытно, все официальные документы хранят молчание о том, что происходило во дворце после 11 часов утра до 7 часов вечера 20 ноября.

    Относительно «двойника» императора есть три предположения.

    Согласно первому (наиболее распространенному, но наименее вероятному), вместо Александра было положено тело фельдъегеря Маскова, умершего, как мы знаем, 3 ноября при падении из экипажа по дороге в Таганрог.

    Великий князь Николай Михайлович дает такие интересные сведения: «Во время моих бесед с покойным Николаем Карловичем Шильдером он неоднократно останавливался на этом случае (т.е. гибели фельдъегеря) и обращал мое внимание на заметку Тарасова. После ряда усилий... Шильдеру удалось напасть на след некоего Аполлона Аполлоновича Курбатова, профессора химии в Технологическом институте. Я лично пригласил профессора к себе, — пишет великий князь, — и вот что он мне передал в 1902 году, вскоре после кончины самого Шильдера. Курбатов по матери своей приходился внуком фельдъегеря Маскова, и у них в семье сложилось не то убеждение, не то предположение, что будто бы дед их, Масков, похоронен в соборе Петропавловской крепости вместо императора Александра I, что это предание ему, профессору, тоже известно и что дети Маскова допускали возможность такого предания. К сожалению, все дети Маскова давно умерли, их было пять, два сына и три дочери, также не было в живых и отца А.А. Курбатова, Аполлона Митрофановича, скончавшегося в 1857 году, и его жены, Александры Николаевны, урожденной Масковой, умершей в 90-х годах. Сам профессор (в то время уже пожилой человек) скончался в 1903 году. Других потомков как сыновей Маскова, так и дочерей мне не удалось отыскать. Во всяком случае курьезно, что такого рода предание могла вообще существовать и, по показанию Курбатова, это храонилось в семье в тайне и по понятным причинам избегалось оглашению».

    Великий князь Николай Михайлович продолжает: «В московском Лефортовском архиве я нашел не только формулярный список Маскова, но подробное донесение капитана Михайлова командиру фельдъегерского корпуса майору Васильеву, писанное 6-го ноября 1825 года из Таганрога. Оно схоже с рассказом Шильдера..., но кроме того указано точное место, где похоронен фельдъегерь Масков, а именно в том селении (с. Знаменское), где случилось с ним несчастье: «4 числа ноября предан земле в сем же означенном селении при фельдшере Вельше, который был послан по приказанию начальника главного штаба Его Высокопревосходительства генерал-адъютанта Дибича из города Орехова». Семейству Маскова пожаловано было, по Высочайшему повелению, полное содержание, которое он получал при жизни, и, кроме того, несколько раз отпускалась сумма на уплату долгов, а младшая дочь Александра (впоследствии Курбатова) определена была на казенное содержание в мещанское училище благородных девиц. «Следовательно, — заканчивает великий князь, — вне всякого сомнения, что тело погибшего фельдъегеря Маскова было похоронено на другой день после происшествия, т.е. 4 ноября, за 15 дней до кончины государя».

    Предание, хранившееся в семье Маскова, имеет некоторое правдоподобие, но весьма веским аргументом против предположения, что вместо Александра был похоронен Масков, является продолжительность промежутка времени между 4 и 19 ноября. Как могли сохранить и тайно перевезти в Таганрог труп умершего фельдъегеря? Перевезти-то смогли бы, а вот хранить в течение двух недель...

    Согласно второй версии, вместо Александра похоронили тело приговоренного к телесным наказаниям солдата таганрогского полка, не вынесшего «шпицрутенов». Это предположение также сомнительно, ибо не соответствует протоколу вскрытия тела.

    Третье предположение, которого придерживается историк Шильдер, состоит в том, что похоронено было тело солдата (или фельдфебеля) Семеновского полка, находившегося и умершего случайно в Таганроге, к тому же имевшего некоторое сходство с Александром...

    Несомненно одно: похоронено было тело кого-то, умершего за день до 19 ноября, более или менее похожего на императора, скорее всего... менее, если судить по письму княгини Волконской (провалившиеся глаза, немного орлиный нос).

    Быть может, какую-то важную роль сыграл доктор Александрович, о котором нигде, кроме частного письма из семьи Шихматовых, не упоминается. Возможно он-то, как «штаб-лекарь», то есть главный местный врач, и подыскал в одном из госпиталей города нужного покойника...

    Итак, воля «царственного мистика» была исполнена и сохранена (более или менее) в тайне. Слухи возникли еще почти у открытого гроба, и войска с артиллерией охраняли во время траурного шествия из Таганрога на север эту плохо охраненную тайну.

    12
    Осенью 1836 года к кузнице, расположенной на окраине Красноуфимска (в то время Пермская губерния), подъехал всадник и, не оставляя седла, спросил кузнеца, можно ли подковать лошадь.

    Кузнец внимательно оглядел незнакомца, рослого, плечистого старика, одетого в простую крестьянскую одежду, обратил внимание на красивую, ухоженную лошадь и сказал:

    — Отчего ж нельзя? Можно... — И спросил, далеко ли путь держит мил-человек, из каких краев будет, как звать-величать. Старик ответил, что едет мир да добрых людей повидать, а звать его Федором Кузьмичом.

    Подошло несколько горожан. Все они с любопытством смотрели на незнакомца, одетого вроде бы по-простому, по-мужицки, но с виду весьма представительного — и по сему подозрительного... Кто-то на всякий случай сбегал за городовым. И повели старика в участок!

    Там старик повторил то же самое: странствует, решил мир посмотреть, а родства своего не помнит. Федор Кузьмич — и все. Был суд. За бродяжничество старика приговорили к двадцати ударам плетью да к поселению в далекую Сибирь. Не помнящий родства Федор Кузьмич безропотно перенес телесное наказание и отправился в Томскую губернию — по этапу!

    Ко времени допроса в Красноуфимске следует, вероятно, отнести рассказ крестьянки Феклы Степановны Коробейниковой, слышанный ею от самого Федора Кузьмича.

    «По какому-то случаю дано было знать императору Николаю Павловичу, и по распоряжению Его Величества был прислан великий князь Михаил Павлович. Он по приезде своем в город прямо явился в острог и первого посетил старца Федора Кузьмича и сильно оскорбился на начальствующих, хотел их привлечь к суду, но старец уговорил великого князя оставить все в забвении. Просил также, чтобы его осудили на поселение в Сибирь, что также было исполнено».

    Отметим, что никаких других данных, подтверждающих приезд великого князя на Урал, нет...

    ...Путь был долог. По трудным, грязным, разбитым дорогам шел Федор Кузьмич к месту поселения и прибыл туда только 26 марта 1837 года. Он не затерялся среди ссыльных. Статная фигура, тронутые сединой волосы и борода, голубые, ясные, приветливые глаза, задушевная речь и какая-то мягкость, теплота его голоса — все это обращало на него внимание. Было странно видеть этого человека в толпе арестантов — так казался он далек от кандального звона да грубой ругани. Арестанты сначала посматривали на него косо, но потом привыкли и — полюбили. Да и было за что! Он был внимателен ко всем, шел туда, где видел горе и страдание, ухаживал за больными, со всеми делился тем, что имел сам. К нему обращались за советами, и он каждому находил ласковые слова, ободрял упавших духом...

    С 43-й партией ссыльных он прибыл в Боготольскую волость Томской губернии и был помещен на жительство на казенный Краснореченский винокуренный завод, хотя и был приписан к деревне Зерцалы. На заводе Федор Кузьмич прожил около пяти лет, а в 1842 году переехал в Белоярскую станицу и поселился у Семена Николаевича Сидорова. Местные крестьяне, обратив на старца внимание, стали переманивать его каждый к себе, обещая всяческие блага. Эта назойливость утомляла старца и он, прожив у Сидорова несколько месяцев, перебрался в Зерцалы, поселившись в доме бывшего каторжника Ивана Иванова. И здесь стало повторяться то же самое — Федора Кузьмича буквально осаждали почитатели, и тогда Иванов построил для него келью за деревней, куда старец и переселился, но жил там только урывками, постоянно отлучаясь в соседние деревни: владела им тяга к перемене мест!

    Переходя из деревни в деревню, Федор Кузьмич делал все, что может делать хорошо воспитанный и образованный человек. Он учил крестьянских детей грамоте, знакомил их со Священным Писанием, историей и географией. Взрослых он удивлял религиозными беседами, рассказами из отечественной истории, а больше всего о военных походах и сражениях, причем незаметно для самого себя вдавался в такие мельчайшие подробности, что возбуждал всеобщее недоумение: откуда мог знать он такие тонкости? В разговорах он знакомил крестьян с их правами и обязанностями, учил уважать власть, и вместе с тем низводил высоких государственных деятелей до уровня обыкновенных смертных.

    — И цари, и полководцы, и архиереи, — говорил старец, — такие же люди, как вы, только Богу угодно было одних наделить властью великою, а другим предназначил жить под их постоянным покровительством.

    Летом 1843 года он ушел в енисейскую тайгу на золотые прииски и проработал там несколько месяцев. Приисками управлял Асташев, впоследствии известный в Сибири золотопромышленник. Он выделял Федора Кузьмича из числа всех работников и относился к нему с большим уважением.

    В келье, построенной Ивановым, Федор Кузьмич прожил шесть лет, а затем богатый и очень уважаемый в округе крестьянин Иван Гаврилович Латышев пригласил его к себе; в двух верстах от села Краснореченское, на самом берегу Чулыма, на пасеке, построил ему келью, где старец и поселился.

    У Латышева Федор Кузьмич прожил восемь лет, впрочем — не на одном месте. Так, в 1851 году он попросил Латышева перенести его келью в тайгу, в 1854 году снова перебрался на Красную Речку, где Иван Гаврилович построил ему новую келью — в чащобе, в стороне от дороги.

    Популярность Федора Кузьмича была необыкновенно широкой. В старину в Сибири мало интересовались прошлым человека. Русское население вело свою историю от первопроходцев, от ссыльных или беглых отцов, дедов и прадедов. Там было множество не помнящих родства, ими мало кто интересовался, а к бродягам и странникам относились даже с уважением, как к обиженным судьбой. Всякие намеки на знатное происхождение или высокие посты воспринимались либо критически, либо с полным равнодушием... Поэтому человеку надо было обладать редкими качествами, чтобы возбудить всеобщее внимание. Старец был таким человеком!

    По воспоминаниям знавших старца людей, в еде он был неприхотлив, питался скудно. Почитатели его почти ежедневно приносили ему пищу, по праздникам заваливали пирогами и лепешками. Федор Кузьмич охотно принимал все это, но, отведав немного, оставлял, как он выражался, «для гостей», и затем все раздавал заходившим к нему бродягам и странникам. Однажды одна из его почитательниц принесла ему жирный пирог с нельмой и засомневалась:

    — Отведаешь ли пирога-то с нельмушкой? Жирный, однако...

    — Отчего ж не отведать? Я вовсе не такой постник, как думают.

    Не отказывался он и от мяса, но ел очень мало, а особенным лакомством считал оладьи с сахаром.

    — От таких оладий не отказался бы и сам государь... — говорил старец усмехаясь.

    Вина не употреблял ни капли, не курил, хотя коренные сибиряки начинали курить с малых лет.

    Костюм его состоял из грубой холщовой рубахи, подпоясанной ремешком, таких же штанов, обыкновенных кожаных туфель. Иногда поверх рубахи надевал длинный темно-синий суконный халат, зимой носил старую сибирскую доху. Федор Кузьмич отличался аккуратностью, одежда его всегда была чистой, в жилище своем не выносил никакого беспорядка.

    У себя в келье старец принимал всех приходящих к нему за советами, и редко кому отказывал в приеме. Денег «за услуги» никогда не брал, да и вообще не имел их, советы давал безвозмездно. А разговаривал с незнакомцами всегда стоя или прохаживаясь по комнате, положив руки на бедра, или придерживая одной рукой грудь.

    Церковную службу Федор Кузьмич посещал очень аккуратно, но никогда не ходил к исповеди и причастию, чем и возбуждал было всех местных духовных лиц. Но позже оказалось, что у старца был постоянный духовник — протоиерей красноярской кладбищенской церкви отец Петр (отец Петр Попов позже стал красноярским епископом Павлом). Он заезжал к старцу два-три раза в году, иногда подолгу оставался у старца, беседовал о нем с крестьянами, просил их относиться к старцу с уважением, так как, по его словам, это был «великий угодник Божий»...

    Ко времени пребывания старца у Латышева относится множество рассказов о нем современников и лиц, знавших его.

    Преосвященный Макарий, епископ Томский и Барнаульский, со слов одной старицы, лично знавшей Федора Кузьмича, рассказывал: «Федор Кузьмич обладал большой физической силой: так, при метании сена поднимал на вилы чуть ли не копну сена и метал это на стог, не опирая конца вил сперва в землю, как обыкновенно это делают метатели сена, а поднимал всю тяжесть на руках, что приводило в удивление зрителей...»

    Крестьянин села Боготол, некто Булатов, который неоднократно посещал Федора Кузьмича, человек весьма почтенный, словам которого можно верить, высказывал о старце мнение как о важном лице, принявшем на себя добровольно обет молчания и со смирением переносившем все наказания и лишения ссыльного. Он нисколько не скрывал бытовавшего в этом краю мнения, что это не кто иной, как император Александр I, но положительных доказательств тому никто привести не мог.

    «Перосвященный Афанасий, епископ Иркутский, в бытность свою в селе Краснореченском, пожелал видеться со старцем и попросил у хозяина, Латышева, лошадь. Запрягли лошадь в маленькую одноколку и тотчас же послали за старцем. Когда старец подъехал к Латышевскому крыльцу, владыка вышел встречать его на крыльцо. Выйдя из одноколки, старец поклонился епископу в ноги, а тот старцу, они взяли друг у друга правую руку и поцеловались, как целуются между собой священники. Затем епископ, уступая дорогу старцу, спросил его идти впереди, но старец не соглашался; наконец, епископ, взяв старца за правую руку, ввел его в горницу и начали в горнице ходить, взявшись за руки, как два брата. Ходили они долго, много говорили даже не по-нашенски, не по-русски, и смеялись. Мы тогда стали дивиться, кто такой наш старец, что ходит так с епископом и говорит не по-нашенски».

    Афанасий после этой первой встречи неоднократно приезжал к Федору Кузьмичу, останавливался в его келье и проживал у него иногда по нескольку дней.

    «Старец называл себя бродягой и говорил, что свои картины купил у какого-то князя Волконского».

    Картины, о которых говорится в этом сообщении, — две гравюры. Одна из них, изображающая икону Почаевской Божьей Матери, интересна тем, что на ней есть инициалы AI на престольных облачениях в тех изображениях чудес, которые совершались в храме. Гравюра напечатана в 1855 году с дозволения цензора, но где — неизвестно, так как левый нижний угол гравюры сгорел в 1887 году по неосторожности купца Хромова (о нем речь впереди), у которого гравюра хранилась после смерти старца. О каком князе Волконском идет речь — неизвестно; во всяком случае, не о генерал-адъютанте Волконском, так как в конце пятидесятых годов его уже не было в живых.

    «Однажды на пасеке Латышева у него был граф Толстой, который приехал к нему утром, просидел до позднего вечера, но о чем говорили они между собой — неизвестно».

    «Однажды старец Федор приходит к Парамонову (церковный староста в селе Краснореченском). У Парамонова в это время жил солдат Оленьев. Увидев из окна проходившего в дом Федора Кузьмича, он спросил у бывших в избе крестьян: «Кто это?» Затем, бросившись в избу вперед старца с криком «это царь наш, батюшка Александр Павлович!» — отдал ему честь по-военному. Тогда старец сказал ему: «Мне не следует воздавать воинские почести, я бродяга. Тебя за это возьмут в острог...»

    Федор Степанович Голубев свидетельствует, что старец сказал ему: «Многие говорят про меня, что я из архиереев, напрасно они говорят это — я из людей гражданских». В это время в солдатской казарме играла музыка. Старец сказал: «Вот, любезный, нынче и музыка-то другого направления, а в старину была хуже». Видно было, что он хорошо понимал музыку...

    За время пребывания у Латышева он мало кого принимал, мало кого посещал, стараясь искать уединения. Особым расположением его пользовались немногие, хотя был он ко всем внимателен, со всеми добр и ласков. Из крестьян он особенно любил бывшего своего хозяина в Зерцалах Ивана Иванова, казака Семена Николаевича Сидорова, крестьянина из села Коробейниково Ивана Яковлевича Коробейникова, жену его Феклу Степановну и особенно их маленькую дочь Феоктисту; затем Ивана Гавриловича Латышева, сына его Архипа, крестьянина деревни Мазули Ивана Федоровича Ерлыкова, дочь его Марью и маленького сына, которого, если верить рассказам, старец выучил грамоте за три месяца. Из высокопоставленных лиц лучшим другом его был преосвященный Афанасий Иркутский, неоднократно приезжавший к нему, и уже упоминавшийся отец Петр, его духовник.

    Но самым любимым человеком была Александра Никифоровна, сирота, которой он заменил отца.

    История этой девушки в высшей степени интересна.

    Проведя свое детство около старца, она переняла от него то, что можно было бы назвать почти религиозной манией, и решила отправиться странствовать по русским монастырям. В 1849 году, снабженная старцем подробными сведениями о маршруте путешествия, о монастырях и лицах, которые могут оказать гостеприимство страннице, она пустилась в далекий путь — в Россию.

    — Как бы мне увидеть царя... — говорила она старцу, расспрашивая его о разных высокопоставленных лицах.

    — Погоди, — задумчиво отвечал старец, — может, и не одного царя на своем веку увидеть придется. Бог даст, и разговаривать с ними будешь.

    Этим словам суждено было сбыться!

    Александра Никифоровна по совету старца отыскала в Почаеве (близ Тернополя) графиню Остен-Сакен и, прожив у нее несколько дней, приняла предложение графини поехать вместе с ней в Кременчуг, где находился граф Дмитрий Ерофеевич Остен-Сакен. Сибирячка очень понравилась и графине и графу, и они приютили ее у себя на несколько месяцев.

    Случилось так, что в Кременчуг приехал император Николай Павлович и тоже остановился у Остен-Сакенов. Александра Никифоровна была ему представлена и, по-видимому, тоже завладела его симпатией. Император долго беседовал с ней, расспрашивал о Сибири.

    Покидая Кременчуг, Николай Павлович посоветовал графу дать девушке записку-пропуск — на случай, если она выразит желание поехать в Петербург.

    — Если будешь в Петербурге, — сказал он сибирячке, — заходи во дворец, покажи записку, и нигде тебя не задержат.

    Александра Никифоровна, впрочем, в Петербурге так и не побывала. Пожив еще некоторое время у Остен-Сакенов, посетив несколько монастырей, она вернулась в Сибирь.

    (Несмотря на, казалось бы, анекдотичность, этот рассказ совершенно правдив, так же как и его продолжение, к которому мы еще вернемся.)

    Вот как описывает Александра Никифоровна свою встречу с Федором Кузьмичом (цитируем по книге Г. Василича «Император Александр и старец Федор Кузьмич»):

    «Долго обнимал меня Федор Кузьмич, прежде чем приступить с расспросами о моих путешествиях, и все-то я рассказывала ему, где была, что видела и с кем разговаривала; он слушал меня со вниманием, обо всем расспрашивал подробно, а потом сильно задумался. Смотрела я на него, смотрела, да и говорю ему спроста: «Батюшка Федор Кузьмич! Как вы на императора Александра Павловича похожи!» Как я только это сказала, он весь в лице изменился, брови нахмурил, да строго так на меня: «А ты почем знаешь? Кто тебя научил так сказать мне?» Я испугалась. «Никто, говорю, батюшка, это я так просто сказала. Я видела портрет императора Александра Павловича у графа Остен-Сакена, мне и пришло на мысль, что вы на него похожи, и так же руку держите, как он». На это старец ничего не ответил, а вышел в другую комнату, заплакал и утирал слезы рукавом рубахи».

    В конце 1857 года Федор Кузьмич снова отправил свою любимицу — на богомолье в Россию. Она объехала многие губернии, побывала даже на Валааме, и в Киево-Печерской лавре. В Киеве она познакомилась с офицером, майором Федоровым, за которого вскоре и вышла замуж. Прожив с мужем пять лет, овдовев, «майорша Федорова» вернулась на родину, но старца Федора Кузьмича в живых уже не застала. Она поселилась в Томске, где и скончалась в преклонном возрасте, оставив после себя воспоминания.

    Федор Кузьмич вел обширную переписку с разными лицами и постоянно получал всякие известия о положении дел в России, но тщательно скрывал чернила и бумагу. Вставал он очень рано, но как проводил свободное время, никто не знал, так как келья была заперта. В молитве? В писании писем? Видимо, было и то и другое...

    По рассказам современников, знавших Федора Кузьмича, он обнаруживал прекрасное знание петербургской придворной жизни и этикета, а также событий конца XVIII — начала XIX века, знал всех государственных деятелей и высказывал довольно верные характеристики их. С большим благоговением он отзывался о митрополите Филарете, архимандрите Фотии, рассказывал об Аракчееве и его военных поселениях, вспоминал о Суворове и Кутузове. Примечательно, что он никогда не упоминал имени Павла I...

    В 1857 году старец познакомился с состоятельным томским купцом Семеном Феофановичем Хромовым, который настолько увлекся старцем, что построил на своей заимке (в четырех верстах от Томска) отдельную келью и убедил Федора Кузьмича переехать туда.

    31 октября 1858 года старец распростился с Зерцалами, где в общей сложности прожил более двадцати лет, и переселился к Хромову.

    Накануне он перенес из своей кельи в часовню образ Печерской Божьей Матери (привезенной ему одной из его учениц — Натальей Яковлевной Поповой) и Евангелие. В день отъезда в Томск он заказал молебен, на котором присутствовали местные крестьяне, а после молебна оставил в часовне раскрашенный вензель — букву А с короной над ней.

    — Храните этот вензель пуще глаза своего, — сказал он крестьянам.

    А вот некоторые подробности жизни Федора Кузьмича у Хромова (также со слов современников).

    Чиновница Бердяева приехала в Томск искать себе квартиру в семейном доме. Ей указали на дом купца Хромова. Придя туда, Бердяева встретилась со старцем и, вскрикнув, упала в обморок. Федор Кузьмич сказал хромовским работникам: «Приберите эту женщину». Ее унесли и привели в чувство. После этого старец попросил Хромова: «Не надо пропускать эту женщину сюда». Впоследствии Бердяева рассказывала, что в старце она узнала Александра I.

    Великий князь Николай Михайлович специально дважды за свой счет посылал в Сибирь молодого человека, Николая Аполлоновича Пашкова, бывшего чиновника особых поручений при новгородском губернаторе. Там, в Сибири, Пашков навел подробные справки и составил весьма интересный доклад о всех сказаниях, толках и рассказах о Федоре Кузьмиче. Кроме того, Лашков посетил несколько монастырей в центральных губерниях России, расспрашивал о старце. Трудностей при этом хватало, духовенство оказывало сопротивление (указание Победоносцева!), — оно либо не доверяло данным великим князем полномочиям, либо опасалось неприятностей при осмотре Дашковым монастырских архивов.

    Томский мещанин Иван Васильевич Зайков рассказывал Дашкову следующее.

    В пятидесятых и шестидесятых годах в Томске жил советник губернского суда Лев Иванович Савостин. Он часто посещал старца и раза два приводил к нему Зайкова.

    «Старец был глуховат на одно ухо, — сообщал Зайков, — потому говорил немного наклонившись. При нас во время разговора он либо ходил по келье, заложив пальцы правой руки за пояс, как это делают почти все военные, или стоял прямо, повернувшись спиной к окошку. Придя в келью и поздоровавшись со старцем издали, мы молча садились. Старец первый начинал разговор, предлагал вопросы, а Савостин отвечал на них. Во время разговора обсуждались всевозможные вопросы: государственные, политические и общественные... Говорили иногда на иностранных языках и разбирали такие вопросы и реформы, как всеобщая воинская повинность, освобождение крестьян, война 1812 года, причем старец обнаруживал глубокое знание всех событий, и сразу было видно, что он был одним из главных действующих лиц...»

    Старшая дочь Хромова, Анна Семеновна Оконишникова, любимица Федора Кузьмича, рассказывала Дашкову: «Когда Федор Кузьмич жил в селе Коробейникове, то мы с отцом приехали к нему в гости. Старец вышел на крыльцо и сказал: «Подождите меня здесь, у меня гости». Мы отошли в сторонку и стали ждать у лесочка. Прошло около двух часов; наконец из кельи, сопровождаемые Федором Кузьмичем, выходят молодая барыня и офицер в гусарской форме, высокого роста, очень красивый, похожий на покойного наследника Николая Александровича. Старец проводил их довольно далеко и когда они прощались, мне показалось, что гусар поцеловал ему руку, чего он никому не позволял. Пока они не исчезли друг у друга из виду, они все время друг другу кланялись. Проводивши гостей, Федор Кузьмич вернулся к нам с сияющим лицом и сказал моему отцу: «Деды-то как меня знали, отцы-то как меня знали, дети как знали, а внуки и правнуки вот каким видят».

    А вот что рассказывал Иван Григорьевич Чистяков, знавший старца:

    «Старец хорошо владел иностранными языками, ему известны были политические события... Рассказывая крестьянам или своим посетителям о военных походах, особенно о войне 1812 года, он как бы перерождался: глаза начинали гореть ярким блеском и он весь оживал; сообщал он такие подробности, вдавался в описание таких событий, что казалось — был их участником. Например, рассказывал он о том, что когда Александр I въезжал в Париж, под ноги его лошади постилали шелковые платки и материи, а дамы бросали на дорогу цветы и букеты, что Александру было очень приятно. Во время этого въезда граф Меттерних ехал справа от Александра и имел под собой на седле подушку... Когда в России появилась ложа масонов, Александр сделал заседание из высших духовных и светских лиц с целью обсудить вопрос: следует ли допустить эту ложу в России или нет. «Александр, — заметил старец, — не был ни еретиком, ни масоном».

    В этом рассказе Чистякова любопытна, между прочим, следующая деталь: знаменитый австриец Меттерних известен вообще под своим княжеским титулом, и только лицо, действительно хорошо знакомое с событиями и лицами начала XIX столетия, могло — в глухом местечке, где-то в Сибири! — знать, что Меттерних носил титул графа, хотя, впрочем, при вступлении союзников в Париж он уже был возведен в княжеское достоинство.

    Некто Скворцов, который жил невдалеке от кельи старца, рассказывал:

    «Жили у него два ссыльных, бывшие царские истопники. Один из этих истопников заболел, и второй пошел к старцу просить его молитвы. Войдя в келью старца, истопник бросился перед ним на колени и, опустив голову и дрожа от страха, начал рассказывать о цели своего прихода. Старец слушал его, стоя к окну спиной и лицом к истопнику, не перебивая его. Окончив свой рассказ, истопник смолк и слышит, что старец приближается к нему, и чувствует, как он обеими руками поднимает его с колен, и одновременно слышит знакомый ему голос:

    — Успокойся.

    Встает, поднимает голову и, взглянув на старца, с криком, как сноп, валится на пол и теряет сознание: перед ним стоял и говорил с ним сам император Александр 1 со всеми его отличительными характерными признаками, но уже в виде седого старца с длинной бородой...»

    А вот рассказ Ольги Максимовны Балахиной: «Однажды я пришла в келью старца Федора Кузьмича и увидела в ней Семена Феофановича Хромова, который из ящика с вещами старца вынимал какие-то бумаги. Взяв одну из них, он сказал мне: «Старца называют бродягой, а вот у него имеется бумага о бракосочетании Александра Павловича с императрицей Елизаветой Алексеевной». Бумага эта была синеватого цвета, толстая, величиной с целый обыкновенный лист. На бумаге некоторые слова были напечатаны, а некоторые писаны. Помню, что в этой бумаге Александр I назван еще великим князем. Внизу листа находилась черная печать с изображением церкви. Что это было так, я готова принять присягу хоть сейчас».

    Наталья Яковлевна Попова (уже упомянутая выше) спросила однажды старца о его родителях, чтобы помолиться за них. Старец ответил: «Это тебе знать не нужно. Святая Церковь за них молится...»

    М.И. Ткачева (урожденная Ярлыкова) приводит следующие слова Федора Кузьмича: «Когда в 1812 году француз входил в Москву, Александр приходил к мощам Сергия Радонежского и помолился ему со слезами и услышал голос угодника: «Иди, Александр, дай полную волю Кутузову, да поможет бог изгнать француза из Москвы».

    Среди рассказов современников о Федоре Кузьмиче следовало бы отвести значительное место запискам самого Семена Феофановича Хромова. Но, к сожалению, девять десятых своих рассказов Хромов посвятил всевозможным чудесам, якобы совершенным старцем. Тут и дар «провидения», и «исцеления», и «пламя над домом в момент смерти старца», и «чудодейственная водица»... Наверняка Хромов добивался канонизации своего таинственного жильца, и основная цель его записок состоит в том, чтобы доказать необходимость причисления старца к лику святых.

    Федор Кузьмич скончался в своей келье в 8 часов 45 минут 20 января 1864 года.

    Перед смертью он сказал жене Хромова на ее просьбу «объявить хоть имя своего ангела»: «Это Бог знает», а самому Хромову завещал похоронить его скромно («Ты меня не величь!»), подтвердил, что он «не монах» и указал на маленький мешочек, висевший у изголовья кровати: «В нем тайна моя...»

    Из вещей старца в келье остались черный суконный кафтан, деревянный посох, чулки из овечьей шерсти, кожаные туфли, две пары рукавиц из черной замши да черный шерстяной пояс с железной пряжкой.

    Похоронен старец на кладбище томского Алексеевского мужского монастыря. Могила старца была обнесена решеткой — простой, деревянной, крашенной белой краской, по углам посажены были четыре кедра, крест белый, на кресте вывели надпись: «Здесь погребено тело Великого Благословенного старца Федора Кузьмича, скончавшегося 20 января 1864 года». По распоряжению томского губернатора Мерцалова слова «Великого Благословенного» замазали белой краской, но от времени краска слиняла и буквы проступили вновь...

    Небезынтересны рассказы, относящиеся к смерти таинственного старца, а также к обстоятельствам, имевшим место в последующие за его кончиной годы.

    Протоиерей Илья Иоаннович Изосимов рассказывал (со слов Хромова), что Федор Кузьмич всю жизнь тщательно скрывал ото всех свое настоящее звание, так что на прямой вопрос Хромова: «Молва носится, что ты, дедушка, не кто иной, как Александр Благословенный, правда ли это?» ответил: «Чудны дела твои, Господи, нет тайны, которая бы не открылась». Это было накануне смерти старца, а на другой день, то есть в самый день кончины, он сказал Хромову: «Панок, хоть ты знаешь, кто я, но ты меня не величь, схорони просто».

    Тот же Изосимов, также со слов Хромова, рассказывал о свидании томского купца с министром двора графом И.И. Воронцовым-Дашковым.

    «В зале (у графа Воронцова-Дашкова) вокруг стола сидели восемь генералов. На вопрос, правда ли, что старец есть император Александр I, я ответил им: вам, как людям ученым, это знать можно лучше меня. Потом между ними завязался спор. Одни говорили, что этого быть не могло, другие же, наоборот, доказывали, что все это могло быть. Спор был продолжительный, дошло даже до того, что один из генералов сказал мне: «Если вы, Хромов, станете распространять молву о старце и называть его Александром I, вы наживете себе много неприятностей». Много говорили, но ни к какому соглашению не пришли...»

    Иван Денисович Митрополов, служивший в Синоде при К.П. Победоносцеве, получил в подарок от барнаульского мещанина Е.Ф. Сдобникова книгу с надписью — «Книжица, заключающая в себе акафист Воскресению Христову и сказание об антихристе». Книгу эту русскими буквами, но славянским слогом писаную, подарил, по словам Сдобникова, старец Федор Кузьмич одной благочестивой чиновнице в Томске. Чиновница, проживая затем в Бийске, перед своей смертью в 1876 году передала «Книжицу» одной своей знакомой, келейнице Таисии. А келейница, в свою очередь, передала ее Сдобникову... И.Д. Митрополов в С.-Петербурге в публичной библиотеке сличил эту рукопись с некоторыми писаниями Александра I. Оказалось, что некоторые буквы схожи. Был тут генерал Н.Ф. Дубровин, который сказал Митрополову: «Покажите мне эту «Книжицу», я знаю почерк Александра Павловича и тотчас же скажу, он ли писал это». Увидев первую страницу акафиста, генерал воскликнул: «Это писал Александр Павлович!» Затем смотрел подлинные письма, заметки и пр., писанные несомненно рукой Александра I, сличал некоторые буквы. Сходство было, но показалось, что в акафисте почерк изменен намеренно — одни и те же буквы писаны различно.

    13
    В. Барятинский, автор «Царственного мистика», задает вопрос: какой же беспристрастный вывод можно сделать из всего вышеизложенного?

    «Во-первых, таинственный старец был безусловно человек очень образованный, воспитанный, прекрасно осведомленный в вопросах государственных, исторических (в частности, эпохи царствования Александра I); знал иностранные языки, когда-то прежде носил военный мундир, бывал при дворе, хорошо знал петербургскую жизнь, нравы, обычаи и привычки так называемого высшего круга.

    Во-вторых, он самовольно принял на себя обет молчания относительно выяснения собственной личности; он удалился от мира в целях искупления какого-то тяжкого греха, мучившего его всю жизнь; не принадлежа к духовному званию, он был очень религиозен, но не в «церковном» смысле слова, не в обрядовом, а именно в мистическом.

    В-третьих, ни одно показание людей, знавших его, не может служить возражением против догадки, что он был именно император Александр I; наоборот, все указания свидетельствуют в пользу такой догадки (я не говорю даже о тех, которые прямо без обиняков называют старца Александром).

    В самом деле, наружность, рост, возраст, глухота на одно ухо, манера держать руки на бедрах или одну за поясом, привычка принимать посторонних стоя и при том почти всегда находясь спиной к свету (т.е. к окну) — все это указывает на несомненное сходство с Александром I.

    В-четвертых, Федор Кузьмич вел с какими-то лицами обширную переписку, а с некоторыми даже шифрованную; стоит только вспомнить хотя бы историю Александры Никифоровны, ее пребывание у графа Остен-Сакена, ее встречу с Николаем I, подробные указания на разных лиц, данные ей старцем... Тут, кстати, следует заметить, что несмотря на несомненность факта, что Федор Кузьмич вел переписку, — ни одна строка из этой переписки не стала достоянием истории: все письма как-то таинственно исчезали. Так, например, детям графа Д.Е. Остен-Сакена достоверно известно, что отец переписывался со старцем и держал его письма в особом пакете, но пакет этот после смерти графа куда-то бесследно исчез, совершенно так же, как исчезли документы, касающиеся последних лет жизни Александра I.

    Следует признать, что если тайна смерти императора была не особенно хорошо сохранена, то тайна жизни старца была скрыта очень хорошо!

    В-пятых, нельзя не считаться с тем фактом, что четыре человека признали в старце императора Александра: солдат Оленьев, чиновница Бердяева, бывший придворный истопник и еще один солдат, шедший в партии ссыльных».

    В. Барятинский подчеркивает, что, кроме этих пяти пунктов, обращающих на себя внимание, можно отыскать еще множество указаний, если внимательно вчитываться в имеющиеся документы. Но весьма интересным является следующее.

    Слухи о том, что император Александр I не умер в Таганроге в 1825 году, возникли тогда же, когда тело умершего следовало из Таганрога на север. Но, как было отмечено выше, вскоре эти слухи заглохли — так же внезапно, как и возникли. О таганрогской драме забыли. И только через сорок лет возникают не просто слухи о ложной смерти Александра Павловича, но целая легенда о каком-то сибирском отшельнике, которого называют именем императора. Почему? Какие причины заставили где-то в Сибири потревожить давно забытую и похороненную тень?

    Великий князь Николай Михайлович пишет:

    «В такой стране, как Россия, уже с древних времен народ часто поддавался самым нелепым слухам, невероятным сказаниям, и имел склонность придавать веру всему сверхъестественному. Стоит только вспомнить появление самозванцев во время Бориса Годунова, известного Лжедмитрия I в Москве, Лжедмитрия II в Тушине, Емельяна Пугачева — при Екатерине II, чтобы убедиться в расположении народных масс верить самым грубым проявлениям фантазии смелых авантюристов. Этому способствовала обычно внезапная кончина или наследника престола, или самого монарха...»

    С этим можно согласиться, но — только до известной степени. Такая точка зрения никак не может быть применена к истории с Федором Кузьмичом. Ни Отрепьев, ни Пугачев не скрывал и «тайны своего происхождения», т.е. называли себя государями. Открыто, без зазрения совести. На этом они и спекулировали, являя собой действительно «смелых авантюристов».

    А Федор Кузьмич? Он упорно хранил свою тайну! Он не раскрыл ни своего прошлого, ни своего имени (Федор Кузьмич — конечно же, имя не настоящее, это псевдоним. И не случайный, как мы увидим ниже...), — не подействовали ни телесные наказания в Красноуфимске, ни просьбы окружавших его людей в годы жизни его в Сибири.

    — Неужели можно допустить такую возможность, что Александр I, назвавшись Кузьмичом, позволил высечь себя розгами? — могут задать вопрос.

    А что он мог сделать? Автор «Царственного мистика» рассуждает так: «Неужели после одиннадцати лет после своей официальной смерти он должен был сказать при виде розг или плетей — «Не смейте меня бить, я император!»? Скажи он так, ему никто не поверил бы, а наказание было бы удесятерено...» И далее: «Сказать — я Александр I — можно, но как это доказать? Не ссылаться же на императора Николая Павловича, который, хотя, конечно, и знал тайну своего брата, не мог в силу чисто государственных соображений раскрыть ее».

    Наивным представляется и другой вопрос, который, впрочем, возникает естественно: если Кузьмич — император Александр I, то где он скрывался с 1825 по 1836 год?

    Если б можно было это узнать! Увы, достоверно ничего пока мы не знаем. Возможно, скитался по монастырям, большей частью тем, которые расположены на юге России: на это указывает его хорошая осведомленность, позволившая ему составить маршрут Александры Никифоровны. Проведя несколько лет в южной и центральной России, он перебрался на Урал, где и был арестован как бродяга. Есть предположение, что какое-то время император прожил в Тибете...

    Наконец, приведем еще одну, последнюю, «информацию к размышлению». Она была опубликована в 1914 году в журнале «Исторический Вестник».

    У Александра I был камер-казак, всюду его сопровождавший чуть ли не с 1812 года — по фамилии Овчаров. Приехал он с императором и в Таганрог. Оттуда государь отпустил его в недолгий отпуск в родную станицу на Дону. Александр «умер» в его отсутствие. Когда казак вернулся в Таганрог и пожелал проститься с покойным, Волконский и Виллие к гробу его не подпустили...

    Звали казака — Федором Кузьмичом!

    14
    Что же находилось в мешочке, висевшем у изголовья умиравшего старца? «В нем моя тайна...» — сказал Федор Кузьмич Хромову.

    В мешочке находились две записки — узкие, лентообразные бумажки, исписанные с двух сторон.

    На первой записке написано — на лицевой стороне:

    «ВИДИШИЛИ НАКАКОЕ ВАС БЕЗСЛОВЕСИЕ СЧАСТИЕ СЛОВО ИЗНЕСЕ».

    На обратной стороне:

    «НО ЕГДА УБО А МОЛЧАТ П НЕВОЗВЕЩАЮТ».

    На второй записке — на лицевой стороне:

    1234
    о в а зн

    i Дкеоамвр «А КРЫЮТ СТРУФИАН»
    с з Д я

    на обратной стороне:

    во во
    1837 г. мар. 26 в вол.
    43. Пар.

    Эти две бумажки известны под названием «тайны Федора Кузьмича». Многие исследователи пытались расшифровать эти записи.

    «Пробовал и я, — пишет В. Барятинский, — но результатом моих стараний похвалиться не могу.

    Во всяком случае, считаю долгом поделиться с читателями моими заключениями, ничего особенного Не представляющими, но могущими, быть может, послужить материалом для более проницательных исследователей.

    Первая записка как на лицевой, так и на обратной стороне ничего особенного из себя не представляет. Это — отдельные фразы, более или менее понятные, и во всяком случае к шифру второй записки никакого отношения не имеющие.

    «ВИДИШИЛИ НАКАКОЕ ВАС БЕЗСЛОВЕСИЕ (или «безсловесне», как читают некоторые толкователи) СЧАСТИЕ СЛОВО (или «слава») ИЗНЕСЕ».

    Это можно понять так: «Видишь ли, на какое молчание вас обрекло ваше счастье и ваше слово» (т.е. обещание) или «ваша слава».

    Следующая запись:

    «НО ЕГДА УБО А МОЛЧАТ П НЕВОЗВЕЩАЮТ».

    Если согласиться с тем, что Федор Кузьмич — это император Александр, то смысл этой фразы понятен: «Но когда Александры молчат, то Павлы не возвещают», т.е. «Но когда Александр хранит молчание, то его не терзают угрызения совести относительно Павла».

    Первая половина лицевой стороны второй записки представляет из себя, конечно, ключ к шифру, при помощи которого Федор Кузьмич, вероятно, вел переписку с какими-то лицами; вторая половина, т.е. «А КРЫЮТ СТРУФИАН» — очень загадочна.

    Меня заинтересовало слово «струфиан». В толковом словаре В. Даля и нашел следующее: «Строус, страус, струс, струф, строфион... будут «селения сирином и селища струфионом» (Исайя)».

    Пересмотрев «Книгу пророка Исайи», я нашел, что фраза эта взята из стиха 21 главы 13.

    Опять таки, если согласиться с тем, что Кузьмич и Александр одно и то же лицо, то фразу «А КРЫЮТ СТРУФИАН» можно прочесть так: «я скрываю тебя, Александр, как страус, прячущий голову под крыло».

    Обратная сторона второй записки не представляет ничего другого, как только дату и, так сказать, адрес, т.е. 26 марта 1837 года (день, когда старец прибыл в Сибирь); «43пар.» — 43 партия ссыльных с которой он прибыл, а «в.вол.» — вероятнее всего — Боготольская волость; может быть, старец по ошибке поставил «в» вместо «б».

    Буква «д», написанная так, как в «тайне Федора Кузьмича», очень характерна для почерка Александра I; обращает на себя внимание не то, что она написана как французское «g» — это часто встречалось в XIX столетии, но то, что нижний завиток перечеркнут резким штрихом».

    Итак, приведены и сопоставлены все доступные исследованию документы, отмечены их особенности. Право читателя судить по своему, делать свои выводы, соглашаться или нет.

    Едва ли можно сомневаться в том, что Александр I не умер в Таганроге, а удалился от мира и скончался в Сибири в 1864 году в образе старца Федора Кузьмича.

    Николай Карлович Шильдер заканчивает свой четырехтомный труд «Император Александр I» такими словами:

    «Если бы фантастические догадки и народные предания могли быть основаны на положительных данных и перенесены на реальную почву, то установленная этим путем действительность оставила бы за собой самые смелые поэтические вымыслы. Во всяком случае подобная жизнь могла бы послужить канвой для неподражаемой драмы с потрясающим эпилогом, основным мотивом которой служило бы искупление. В этом новом образе, созданном народным творчеством, император Александр Павлович, этот «сфинкс, неразгаданный до фоба», без сомнения представился бы самым трагическим лицом русской истории, и его тернистый жизненный путь устлали бы небывалым загробным апофеозом, осененным лучами святости».

    А в самом деле, не стал ли Александр Павлович самым трагическим лицом русской истории?  
     
    comments powered by Disqus
Индекс цитирования Яндекс.Метрика